Вторник, 11.08.2020, 19:36
IQ 124+ | 16+ | ФЗ РФ № 436-ФЗ
 
Авторизация


Новости сайта
Загрузка...

Проекты

Официальное объединение велосипедистов Кировского района

Ресурсы







Главная » Гражданская война

В январе 1920 года почти вся территория края была уже в руках партизан. И лишь узкая полоска железной дороги продолжала оставаться под контролем японских и белогвардейских войск. Еще больше обострились противоречия между американскими и японскими политиками по поводу поддержки антибольшевистских сил в России. После поражения армии Колчака Япония заняла выжидательную позицию, объявив о своем нейтралитете.

В начале января в селе Анучино должно было быть проведено совещание командиров партизанских отрядов, по поводу выработки дальнейшей тактики: входить или нет партизанам в города, которые оставляют белогвардейские войска, но еще полные японских гарнизонов.

Но жизнь внесла в планы партизанского руководства свои коррективы. В штаб Свиягино-Лутковского отряда, готовившегося к операции по захвату Иманской типографии (в этом деле обещал помочь член Иманской земской управы учитель и журналист Иван Пименов) утром 27 января из города Спасска пришла телеграмма со следующим сообщением:  “Всем, всем, всем! В Спасске все спокойно. Все воинские части полностью, совместно с офицерами, перешли на сторону партизан. Передача гарнизона прошла бескровно 26 января. Тимохин”.

Это была телеграмма капитана Тимохина, начальника Спасского гарнизона колчаковских войск. В Спасске в то время дислоцировались Курганская (она же Гатчинская) военно-авиационная школа (21 самолет, около 200 человек) и Уссурийская железнодорожная рота.

23 января после бегства из Спасска своего предшественника – карателя полковника Старипавлова Тимохин и еще один офицер – штабс-капитан Головко-Улазовский провели переговоры с партизанским парламентером, бывшим солдатом железнодорожной роты Семеном Пищелкой, с которым  заключили соглашение о сотрудничестве с партизанами.

В тот же день партизанские отряды вошли в Никольск-Уссурийский и на ст. Гродеково. Большинство находившихся там белогвардейских частей перешло на сторону партизан.

Во Владивостоке объединенный оперативный штаб под командованием Лазо, вел активную работу по привлечению на свою сторону войск Владивостокского гарнизона. Большевики совместно с эсерами занимались агитацией за передачу власти  в городе временному правительству Областной земской управы.

Из Имана, к которому в плотную подошли партизанские отряды под командованием Ивана Мелехина и Ефрема Ярошенко, началось бегство белогвардейских войск в Хабаровск.

Хотя готовы это сделать были белогвардейцы еще раньше. На рассвете 6 января 1920 года кавалерийский эскадрон Федорца из отряда Мелехина совершил налет на Иман. Среди белых началась паника. Офицеры, сорвав с себя погоны, прятались в погребах и на скотных дворах. Начальник иманского гарнизона подполковник А.Г.Ширяев, тоже без погон просидел, закрывшись в уборной офицерского собрания, до подхода подкрепления из станицы Графской. Партизанами было взято в плен 38 белогвардейцев и в качестве трофеев оружие и обмундирование.

Накануне переворота в Имане 19-26 января проходил 8-й Казачий круг, на который так и не прибыл атаман Калмыков, связанный волнениями Хабаровского гарнизона. Вместо Клмыкова прибыл полковник Савицкий. Многие из выступавших на круге казаков открыто предлагали заключить мир с партизанами. В ряде казачьих станиц начались выступления против японцев. Однако сам Круг признал деятельность атамана Калмыкова правильной.

29 января подполковник Ширяев со штабными офицерами на бронепоезде бежал из Имана. Подполковнику повезло – посланный на линию железной дороги, чтобы перекрыть путь отступления начальнику гарнизона полуэскадрон из отряда Мелехина опоздал всего лишь на 30 минут. Бронепоезд с прицепленными к нему классными вагонами сумел проскочить в Хабаровск.

Оставшись без руководства, гарнизон города Имана растерялся. В городе началась паника. Командиром партизанского отряда И. Мелехиным был отдан приказ о наступлении на город Иман. Отряд выступил в поход. Командиру кавалерийского эскадрона Федорцу было приказано немедленно двинуться в город с частью и занять правительственные учреждения: телеграф, почту, телефонную станцию, городскую думу и электростанцию.
Еще в полпути от поселка Введенского до города Имана было получено донесение Федорца, что учреждения взяты под охрану кавалерийским эскадроном.

1 февраля без единого выстрела в город торжественно стройными колонами, вошли партизанские отряды. В пяти километрах от города за Горбатым мостом через реку Кедровка отрядам Мелехина и Ярошенко была устроена торжественная встреча.  Часть белогвардейских рот, состоявшая из бывших красноармейцев и колчаковцев под командованием бывшего узника Графских казарм поручика А.Ф.Хренова, а так же иманские подпольщики, выстроились в шеренгу, мимо которой под несмолкаемое «Ура!» прошли партизаны. Хренов по всей форме доложил обстановку в городе и сообщил о присоединении гарнизона Имана к партизанам.  Хлебом - солью встречали партизан Городской голова Иванченко и члены городской управы.   За официальными поздравлениями наступил черед поздравлений от простых горожан, сполна испытавших на себе все тяготы калмыковщины. У стоявших за мостом жителей Имана были в руках красные знамена с наскоро нашитыми буквами из белого полотна: «Да здравствует власть советов», «Долой палача атамана Калмыкова», «Да здравствуют красные партизаны» и др. И.Мелехина и А.Пономарева (заместителя Е.Ярошенко) сняли с лошади и качали с криками «Ура!».

Командование японского гарнизона Имана, с которым накануне партизаны подписали соглашение о нейтралитете, вело себя предельно вежливо. Днем на центральной площади был устроен митинг. Партизаны были выстроены в карре, а вокруг стояли тысячные колонны манифестантов, в том числе и школьники с красными флажками.

Вечером в городском клубе состоялся банкет, на который был приглашены командные составы партизан и японцев. Подвыпившие представители страны Восходящего солнца кричали «Банзай!» в честь партизан.

Мелехин был назначен начальником Иманского гарнизона, Ярошенко – комендантом города (через месяц его сменил Хренов), Пономарев – начальником Графского гарнизона.

В бывшем военном городке Уссурийского казачьего войска, поселке Графское, до прихода партизан был расположен лагерь  военнопленных, доставленных в Приморье с Восточного фронта в колчаковских «поездах смерти». В неотапливаемых бараках томилось две тысячи красных бойцов, а так же арестованные партизаны и их помощники. Пытки и издевательства над заключенными продолжались  в течение полутора лет. Коменданту Графского Пономареву пришлось назначить специальную роту, которая в течение двух с лишним месяцев занималась розыском и захоронением трупов замученных в калмыковско-колчаковских застенках. Сотни не захороненных, обезображенных трупов находили в помойных ямах, сточных колодцах, упорных, оврагах. На кладбище деревни Орехово бойцы Пономарева обнаружили обезглавленные труппы жены и маленькой дочери партизана Федько. На похоронах отряд дал клятву, что не выпустит из рук оружие до тех пор, пока «…не останется на нашей земле ни одного интервента и ни одного гада, которые устраивали подобные экзекуции».

Свиягино-Лутковский отряд во главе с Думкиным и Залуцким в спешном порядке выступил из села Успенка на станцию Шмаковка, откуда, загрузившись в предоставленный по требованию партизан охранявшими станцию японцами эшелон, направился в Иман. По пути в уездный город партизаны организовали митинг в селе Лутковка (ныне город Лесозаводск).  Предварительно партизанам пришлось договориться с казаками станицы Донской о том, что они не будут чинить препятствия при продвижении партизан к Иману.  Сначала в селе Тихменево, а затем на хуторе вблизи Лутковки прошла встреча станичного атамана Сулименко с начпродом партизанского отряда Подобой, у которого было много родственников среди казаков Донского станичного округа. Казаки, придерживающиеся нейтралитета, заявили о том, что не будут проводить ни каких враждебных акций по отношению к партизанам.

 При пересечении железнодорожного моста в районе станции Уссури отряду Думкина пришлось провести еще одни переговоры, на этот раз уже  с японским отрядом, руководство которого, в конце концов, разрешило пропустить партизанский эшелон.

В Иман успенские партизаны прибыли  2 февраля. Отряд разместился на станции Муравьев-Амурский. Вечером того же дня на всеобщем собрании революционных сил, вступивших в город, после долгих митингов, проходивших весь день, был избран революционный комитет  - гражданскую власть в городе.

Председателем ревкома стал командир Свиягино-Лутковского отряда Думкин – Морозов, его заместителями избраны Т. Залуцкий и  И. Петров (бывший узник колчаковского «эшелона смерти», а затем председатель ревтрибунала в отряде Мелехина). Члены ревкома Копьев (комиссар финансов), Пантелеев (комиссар труда). Тимофею Залуцкому было также поручено исполнять обязанности комиссара просвещения. Начхоз Свиягино-Лутковского отряда Павел Подоба получил должность комиссара снабжения.

Иманский ревком решил не признавать власти земской управы. На совещании представителей партизанских отрядов, городских учреждений, организаций и предприятий было принято решение о проведении  уездного съезда трудящихся. Для выяснения мнения Приморского обкома партии было решено связаться с Владивостоком, куда были посланы два делегата Залуцкий и Бортков. Во Владивостоке делегаты Иманского уезда встретились с членами обкома Губельманом и Лазо. После продолжительной беседы о форме власти в Имане, оба они посоветовали добиваться создания Советов.

12 февраля Сергей Лазо и Моисей Губельман проездом в район еще занятого Калмыковым Хабаровска посетили Иманский уезд, выступили на заседании членов горкома и ревкома, среди солдат Иманского гарнизона, располагавшихся в Графских казармах.

Командир бронепоезда «Калмыковец» подъесаул Возницын (в центре) с представителем Американского Красного креста Рэем Норвудом и полковником П.П. Унтербергером (слева).

[Бронепоезд «Калмыковец» во Владивостоке]
Против Калмыкова,  продолжавшего слать в адрес председателя Приморской областной Земской управы А.С. Медведева грозные, с применением нецензурной лексики телеграммы, по приказу командующего войсками ВППОЗУ полковника А.А. Краковецкого  из Никольска-Уссурийского были брошены экспедиционные войска.  В состав авангарда революционных войск под командованием бывшего ротмистра И.Г. Булгакова-Бельского входили: 33-й стрелковый полк (ком. Анаксагоров) при поддержке бронепоезда№3 (ком. Смирнов), а так же партизанский конный отряд Ф. А. Петрова-Тетерина, (в последствии, после включения в него кавалерийского дивизиона Шнейдера, переименованный в Амурский драгунский полк).

12 февраля отряд Булгакова занял станцию Вяземская. При подходе бывших колчаковцев к Хабаровску, окружавшие город партизаны, не знавшие о выдвижении войск из Никольска-Уссурийского, чуть было не встретили их огнем, приняв революционные войска за подмогу Калмыкову.

13 февраля атаман Калмыков после расформирования своей дивизии  во главе Особого казачьего отряда (610 человек, 1 орудие, 11 пулеметов), прихватив из Хабаровского банка 36 пудов золота и расстреляв несколько десятков ненадежных казаков,  покинул Хабаровск, намереваясь достичь района Гродеково, идя на юг вдоль реки Уссури, по которой стояли казачьи станицы.

На следующий день после заключения соглашения с принявшим нейтралитет японским командованием и представителями Хабаровской уездной Земской управы революционные войска вошли в Хабаровск.

Для  преследования Особого казачьего отряда Калмыкова командованием северной группы войск была выделена ударная группа, созданная из  партизанских отрядов Ярошенко, Мелехина, Бойко-Павлова, Мизина, кавалерийских групп Шнейдера, Кузьминского и Пошехонова. После поражения в бою у станиц Кукелево и Василевская Калмыков  с небольшим отрядом своих верных сторонников бежал  в Китай у поселка Аргунск. Атаман оставлял мешавшие движению обозы, пристреливал тех, кто обмораживался и отставал. Китайское население приграничных поселков в панике бросало свои фанзы, спасаясь от озверевших казаков, которых и на китайской территории преследовали партизаны. Но в двадцати километрах от границы, когда бойцы ударной группы настигли тыловое охранение Калмыкова, китайские местные власти, с которыми атаман поделился «золотым запасом», не пустили преследователей дальше и потребовали удалиться с их территории. Партизаны из ударной группы вернулись к местам своей дислокации.

 Из-за  необходимости создания видимости занятия городов правительственными земскими войсками, приамурским партизанским отрядам разрешили войти в Хабаровск только спустя несколько недель.

14 февраля после разгрома отряда Калмыкова  первый Иманский стрелковый батальон под командованием И. Мелехина был переброшен из Имана в Спасск. Начальником Спасского (а затем Спаско-Иманского) военного района в то время был Иосиф Максимович Певзнер (прототип Левинсона – героя романа А.Фадеева «Разгром») его заместителями были бывшие партизанские командиры  Николай Константинович Косарев-Туманов и Андрей Баранов. Политуполномоченный Спасского военного района - Игорь Михайлович Сибирцев.

Партизанские отряды и бывшие повстанческие колчаковские части переформировывались в регулярные части и соединения. Для удобства управления войсками были образованы военные районы. Началось спешное формирование войск по бригадной системе.

Часть партизан из района Имана была распределена по другим воинским подразделениям Приморья.

15 февраля в Имане прошла уездная партийная конференция, на которой был избран первый Иманский уездный комитет (уком) ВКП (б). Первым секретарем был избран бывший заключенный Графских казарм красноярец Мучник-Сибиряк. Члены бюро укома Залуцкий,  Метц, Мелехин, Ярошенко, Конев, Роне, и др.

1 марта 1920 года свою работу начал Иманский уездный съезд трудящихся. После бурных дебатов большинство из 443 делегатов съезда проголосовало за создание в уезде Советской власти. Председателем уездного исполкома был избран В. Думкин, его заместителем Т. Залуцкий, члены исполкома П.Подоба, Копьев.

16 марта Тимофей Залуцкий и бывший узник Графских казарм И.М.Логинов были делегированы в город Никольск Уссурийский на четвертую Дальневосточную партийную конференцию, на которой большевиками был одобрен переход власти в области в руки Временного правительства Приморской областной Земской управы, и в тоже время коммунисты советовали продолжить работу по восстановлению Советской власти. Там же на конференции была впервые выдвинута идея ЦК РКП (б) и Совета народных Комиссаров от организации на Дальнем Востоке буферного государства.

Подобный тактический ход большевиков объяснялся тем, что измотанная двухлетней, кровопролитной гражданской войной Советская Россия была не в состоянии вести открытую войну с Японией. А на буржуазно-демократическую республику, какой по замыслу должна быть ДВР, интервенты напасть не решились бы.

Предложение о создании ДВР вызвало ожесточенные споры. В результате было решено создать буфер, но только под советским флагом.

К этому времени практически заканчивалась эвакуация из Приморья интервентских войск. Пристани Владивостокского порта пестрели от разноцветных костюмов «союзников», спешивших отправиться на родину. Но на Дальнем  Востоке оставалась мощная группировка японских войск, растянутая от Читы до Владивостока. Самураям не по душе было желание приморцев начать мирную, спокойную работу, по созданию и укреплению новых органов власти.

Продолжение следует...

Категория: Гражданская война | Просмотров: 2862 | Добавил: serhio_deni | Дата: 16.04.2014 | Комментарии (21)

Свиягино-Лутковский отряд после ухода карателей из Степановки сумел провести еще несколько операций. Одна из них – это похищение прямо из-под носа американцев и японцев, располагавшихся в селе Авдеевка и на станции Шмаковка, авдеевского священника Алексея Сивилова. Месяцем ранее священник выдал японцам прибывшего из Владивостока на станцию партизанского связного, бывшего матроса. Матроса долго пытали, а затем расстреляли перед жителями села.

Партизаны, возглавляемые Павлом Подобой и бывшим местным учителем Архипом Деркачем, выкрали священника из собственной спальни, хотя в соседней комнате ночевали японские офицеры. Тайком отца Алексея партизаны  доставили в Степановку. По решению ревтрибунала отряда священник был расстрелян, как пособник интервентов (эта казнь затем долго терзала совесть бывшего тогда председателем ревтрибунала Тимофею Залуцкому).

Спустя несколько дней после этого события в Степановку прибыл командир Крыловского отряда Думкин-Морозов вместе со своими заместителями: комиссаром Илларионом Деркачем (старшим братом Архипа Деркача), Николаем Деминым, ставшим после гибели Николая Игнатюка начальником штаба, и начхозом Парфеновым. На общем совете было принято решение об объединении двух отрядов.

Командиром объединенного отряда стал Василий Думкин-Морозов, Тимофей Залуцкий был избран начальником штаба, комиссаром - Илларион Деркач, начхозом - Павел Подоба, помощником командира Николай Демин. На собрании отряда Думкин-Морозов предложил временно распустить местных партизан по домам, так как задержать противника отряд был не в состоянии. Ставить на пути японцев заслон было бесполезно, японцы могли сходу опрокинуть его. Уходить на восток, оторвавшись от деревень, снабжавших продовольствием, тоже было не возможно, а оставаться под боком у интервентов становилось еще опаснее. Оставалось принять единственно правильное решение: пропустить японцев через себя.

Накануне принятия этого решения в отряд пришел связной из Анучинского штаба, юноша-латыш по имени Арнольд, пробиравшийся по территории занятой врагом, под видом богомольца, идущего в Шмаковский монастырь или же выдавшего себя за студента, бежавшего из «большевистской России». Арнольд сообщил о том, что основные силы партизан, расположившиеся в Сучанской долине, не смогли удержаться перед превосходящими силами противника.

 Полутора тысячам плохо вооруженных партизан противостояло около десяти тысяч интервентов.  14 и 15 июля в селах Королевке и Молчановке, на совещании командиров партизанских отрядов южного Приморья, было решено отказаться от боев, распустив основную массу партизан по домам, а остальным мелкими группами уходить на север, в Уссурийскую и Иманскую долины.

От объединенного Свиягино-Лутковского отряда после ухода местных партизан осталось 25 человек. На совете отряда было решено просочиться через кольцо вражеских войск в таежные районы Приморья, куда еще не проникли японские отряды.

Пришедший на кануне в отряд бывший председатель Спасского уездного совета Николай Прядун, предложил пробираться в район села Саратовка и далее, в верховье реки Ното к известному оружейнику Шабанову, чтобы создать там оружейную базу.

Партизаны рассчитывали на то, что японцы не будут распылять свои силы и в каждой деревушке не  смогут держать свои гарнизоны. Рано или поздно они вновь прижмутся к железной дороге. И тогда вновь партизаны станут хозяевами в долинах.

Имущество отряда было спрятано по заимкам у надежных крестьян, а небольшая часть бойцов, составляющее  его ядро, обойдя Марьяновку, вышла к реке Улахе  в районе села Загорное. Несколько дней партизаны провели на острове неподалеку от села Ново-Краснояровки, стараясь не попасться на глаза японцам, чьи моторные лодки курсировали по Улахе.

Но оказаться быть незамеченными не удалось. При попытке проникнуть в занятое японцами село, погиб комиссар отряда Илларион Деркач.  Семья Николая Прядуна, проживавшая на тот момент в Ново-Краснояровке была взята японцами в заложники и доставлена в Бельцово. И только лишь стараниями бельцовского учителя Быстрицкого и марьяновского священника, мужа родной сестры Василия Думкина, дочь и жена партизана были освобождены.

В Саратовке, куда прибыло ядро Свиягино-Лутовского отряда, партизаны встретились с продвигающимися на север в район  Имана и далее к Хабаровску, отрядами Ивана Мелехина и Якова Тряпицина. Но успенские партизаны не пошли с уходящими из южного Приморья отрядами. В течение месяца партизаны Думкина пополняли запасы оружия и патронов, находясь в Саратовке.

Не ушел с отрядом в тайгу лишь взвод Щербанюка. Штаб его расположился в селе Никитовка в доме Никиты Хлыста две дочери которого Алена и Прасковья были связными партизан. 20 июля в отряд Щербанюка влилась группа из пяти бывших служащих Владивостокской почтово-телеграфной конторы: Петр Загодерчук, Петр Верига, Илларион Горбач, Дмитрий Белоус, Егор Ходорчук. Молодые почтовики, скрываясь от колчаковской мобилизации, пешком отправились на родину Петра Загодерчука (с. Духовское) и Дмитрия Белоуса (п. Ново-Русановский).

В начале сентября 1919 года штаб вышел из подполья и дал сигнал о слете партизан  Свиягино-Лутковского отряда. Для этого создались более благоприятные условия: закончились полевые работы и многие бывшие партизаны вновь смогли взяться за оружие. Японские войска ушли из крупных сел и сосредоточили свои силы в городах и вдоль железной дороги.

Уходя из Успенской волости, интервенты взорвали и засыпали все нарзанные скважины, вырубили и увезли весь лес, росший в районе Шмаковского монастыря.

Слет Свиягино-Лутковского отряда состоялся на корейской фанзе между  селами Афанасьевка и Руслановка.  На это мероприятие съехались не только партизаны, сражавшиеся весной и летом с интервентами и белогвардейцами, но и те, кто только теперь принял решение вступить в партизанский отряд. А спустя некоторое время в селе Бельцово прошел съезд партизан и крестьян Успенской, Крыловской, Зеньковской и Яковлевской волостей. Делегатом от села Ольховка на  съезде был местный учитель Михаил Басок.

К тому времени штабу отряда, который расположился в селе Марьяновка, удалось связаться с подпольным комитетом ВКП (б) и уточнить обстановку не только в Приморье, но и во всей стране.

Отряд, штаб которого перебазировался в село Преображенка, вновь стал активно пополняться новыми бойцами. В основном тех крестьянских парней, которым предстояло отправиться на службу в колчаковскую армию.

В села волости из Имана прибыл конный белоказачий отряд. Командир отряда на сходках требовал от стариков отправить на призывные пункты молодежь. В селе Ольховка были записаны 22 молодых парней. В воскресный день после проведенных по всем правилам проводов они с сумками отправились на разъезд Краевский, чтобы отправиться дальше – на призывной пункт в Никольск-Уссурийский. Воспользовавшись отсутствием сопровождающих, молодые крестьяне улизнули с разъезда в ближайший лес, где, дождавшись ночи, отправились через Руновку в партизанский отряд. 

Осенью 1919 года Свиягино-Лутковский отряд стал довольно внушительной силой. К концу октября ядро отряда насчитывало 200 бойцов, помимо этого в каждом крупном селе имелись боевые дружины с численностью 20-30 человек, в случае необходимости, объединявшиеся в отряд в четыре сотни бойцов,  и одну казачью сотню. Действия отряда охватывали шесть волостей Приморской области. Для лучшего оперативного управления отряд был разделен на два подразделения. Одно, в количестве 125 бойцов, со штабом в селе Руслановка, действовало от станции Свиягино до станции Шмаковка, другое, в количестве более 200 человек со штабом в селе Тихменево, действовало от станции Шмаковка до станции Уссури.

Главный  штаб отряда разместился в двухэтажном доме зажиточного крестьянина Петра Попова в Успенке, после того, как село покинули японцы. Часть бойцов была разослана по селам для подготовки зимовки отряда, заготовки кормов для скота и картофеля. Партизанами был так же сооружен невод для ловли кеты, которую затем засаливали впрок. Создавая продовольственную базу, партизаны в лице начхоза  Подобы стали пайщиками успенского общества потребителей, получив согласие председателя этого общества Борового (казначей Федор Трепаченко, секретарь Дмитрий Тимченко) и председателя Спасского потребсоюза Трофименко.

Еще раньше, в октябре было решено наладить связи с монахами Свято-Троицким монастырем, о котором ходили слухи, что он охраняется гарнизоном калмыковцев и что под ружье поставлены все молодые послушники и монахи. А на вооружении имеются пулеметы и даже пушки.

Но разведчики партизан, под видом паломников проникшие в монастырь, ничего подозрительного там  не обнаружили. После того, как на станцию Шмаковка, где стоял гарнизон японцев, были посланы дозорные, обязанные предупредить отряд на случай выступления интервентов, к настоятелю монастыря игумену отцу Сергию отправился начхоз Подоба с письмом от руководства отряда, в котором излагалась просьба о личной встрече.

Игумен просил передать партизанам, что «вверенная им обитель, всегда открыта для добрых людей».

Встреча отца Сергия с Морозовым и Залуцким состоялась в доме настоятеля, и между ними было заключено соглашение о поставке монастырем продуктов и лошадей партизанскому отряду. 

«Когда берет сильный – это законно, когда берет слабый  - это грабеж» - подытожил соглашение игумен.

Шмаковский Святотроицкий Николаевский мужской монастырь

Снабжение отряда оружием и боеприпасами продолжалось так же и испытанным способом -  за счет нападений на склады и базы белогвардейцев и интервентов. Первого октября  в отряд поступило донесение о том. Что 

примерно 2-3-го октября по железной дороге со стороны станции Евгеньевка должен проследовать эшелон с продуктами и обмундированием. Свиягинское подразделение получило приказ связаться со Свиягинскими подпольщиками на станции и как только эшелон пройдет, так порвать связь со Свиягино и взорвать мост через Белую речку. В ночь на третье октября эшелон, остановившийся на разъезде Кауль, был атакован партизанами. Охрана в 12 человек была снята без боя. Всю ночь на крестьянских подводах, мобилизованных из Уссурки и Тихменево, вывозились захваченные трофеи. То, что не успели вывезти – было сожжено. Особенно ценными трофеями для партизан оказались валенки, очень необходимые для караульных и бойцов диверсионных групп.

 Так же без потерь был взят один из крупных японских военных складов, расположенный на станции Уссури. Красные бойцы увезли в село Тихменево винтовки, пулеметы, шубы и шинели японцев. Отряд, возглавляемый Никитченко, штурмом взял склады у Духовского, охраняемые американцами. Партизаны завладели 35-ю карабинами и 400 патронами.

Дерзкое нападение партизанами было совершено на поселок Ново-Русановку. В результате операции местные казаки были разоружены, а партизаны получили 110 винтовок.

 15 октября начальником разъезда Краевский Пуховским от своих коллег со станции Свиягино было получено телеграфное сообщение о том, что сочувствующие партизанам железнодорожники станции Свиягино подсыпали песок в буксы четырех вагонов колчаковского эшелона, направлявшегося в сторону Хабаровска. По ходу следования эшелона, буксы загорелись, и вагоны были отцеплены у разъезда Краевский. Пуховский срочно послал в отряд своего сына с этим известием. Командир Руновской дружины Степан Щербанюк (заместитель Яков Здерчук, командиры отделений Евдоким Мощанский Аверьян Колбасин) вместе со своими бойцами прибыл ночью к разъезду. На рассвете партизаны, предворительно порвав связь с двух сторн разъезда, атаковали охрану разъезда, состоящую из 20 японских солдат. Японцы отступили, укрывшись в кирпичной казарме. После того, как партизаны, пробравшись вдоль глухой стены казармы, начали бросать в оконные проемы ручные гранаты, охрана разъезда была уничтожена.

До утра следующего дня, партизаны с помощью крестьян из села Комаровка перевозили на таежную базу в Бельцово и Озерное продукты, обмундирование, оружие из захваченных вагонов. Так как складов было мало, часть трофейного имущества была роздана местным жителям. Уходя, бойцы Щербанюка порвали телефонные и телеграфные провода, спилили несколько столбов. Ушел с партизанами и дежурный по станции.

В случае преследования паризаны устроили засаду, но японский отряд, прибывший по тревоге из станции Уссури на Краевский, преследовать партизан не стал

Бывшие партизаны Свиягино-Лутковского отряда. Поселок Кировский, 1967г.

 В октябре к отряду партизан присоединились 250 китайцев, бывших хунхузов, что значительно усилило отряд. При поддержке местных крестьян, выделивших лошадей, был создан конный эскадрон, численностью в 50 сабель. Молодые успенцы были включены в совершавший рейды по центральному Приморью партизанский конный отряд Петрова-Тетерина. Отряд, шедший из Иманской долины, появился в Успенке, как только её покинули японцы.  В 

составе бойцов отряда находились юный Саша Фадеев и его брат Игорь Сибирцев.

Красные кавалеристы достойно выдержали первое испытание, приняв бой в районе разъезда Краевский с отрядом калмыковцев, численностью в 100 человек. Кавалеристы сдерживали натиск белоказаков, пока к ним на помощь не подоспели дружины, возглавляемые Алексеем Подобой (родным братом Павла Подобы) и Николаем Деменко. После совместной операции со Свиягино-Лутковским отрядом конники Петрова-Тетерина ушли в сторону Чугуевки.

Одной из крупных, но не совсем удачной операцией было нападение отряда на японо-американский гарнизон, располагавшийся между Духовским и Краевским.   В 2 часа дня (японцы не ожидали дневного боя) отряд количеством 580 человек с двух флангов повел наступление.

 С правого фланга наступали партизаны, возглавляемые Павлом Подобой. Они завладели мостом, захватив при этом в плен двух американских солдат.

С левого фланга вели наступление китайские партизаны. Им не удалось подойти не заметно к расположению неприятеля. Кто-то из хунхузов задел штабель осиновых чурок, заготовленный японцами для отправки на спичечную фабрику. Китайцы попали под фланговый огонь пулеметов и, потеряв сразу 12 человек убитыми, обратились в бегство.

Одновременно с японцами открыли огонь и американцы. Два партизана из села Никитовка и житель Успенки Иван Чимерюк были сражены на повал. Быстро опомнившиеся интервенты провели контрнаступление, в ходе которого им удалось взять в плен трех партизан: Герасима Силка, Ивана Серого, Артема Раздорожного, которые в последствии были доставлены в город Спасск, но вскоре в результате переговоров были обменены на пленных американцев.

В октябре, для усиления отряда Думкина, по приказу партизанского штаба была передана группа бойцов (16 человек) из действовавшего под Спасском (в районе сел Бусевка и Хвалынка) отряда А.Д.Борисова.

Вначале зимы отряд пополнили не совсем обычные бойцы – офицеры Александров и Левандовский. Левандовский со своим отрядом был направлен в район действий партизан Никольска-Уссурийским гарнизоном. Но, как и его солдаты, будучи насильно мобилизован в колчаковскуй армию, со своим народом воевать не собирался, и как только появилась возможность -  перешел к партизанам со своими солдатами: Грицаюком, Дубиной, Ляхом и братьями Хеккало.

Александров до перехода в отряд находился на службе в Спасском гарнизоне. В 1918 году он был одним из первых организаторов красногвардейских дружин в селе Успенка. Но после падения Уссурийского фронта был арестован калмыковцами и заключен в  Графские лагеря под Иманом. Когда  у атамана Калмыкова возникла проблема с комплектованием частей, он решил мобилизовать в армию узников этого лагеря. Как офицеру военного времени Александрову восстановили прежнее звание прапорщика.      

Вооружение бывших красноармейцев сослужило белым плохую службу – они в подавляющем большинстве тут же першли на сторону партизан. В первую очередь хорошо вооруженными бойцами пополнились отряды Иманской и Вакской долин.

Перешел на сторону партизан и Александров, получив в отряде должность командира взвода. (В последствии Александров, вместе со своей женой Ефросинией Гарбуз, станут одними из первых организаторов комсомольской организации в Успенской волости).

Левандовский, имея звание штабс-капитана, поначалу даже попытался взять на себя командование отрядом и сместить Думкина-Морозова, как не имеющего военной подготовки. Но кто-то из партизан, невзлюбивших гонористого офицера за его барские замашки, бросил в окно дома жителя Антоновки Сердюка, где квартировал Левандовский, гранату. Бывший офицер, подозревая что-то подобное, ночевал в другом доме. От взрыва гранаты была ранена жена Сердюка. После покушения Левандовский со своими приближенными братьями Хеккало никакого активного участия в действиях отряда не принимал. А затем вообще исчез в неизвестном направлении.

В Новорусановке в начале декабря 1919 года была проведена боевая операция под руководством Степана Щербанюка. Вдова новорусановского учителя Гарбуза, расстрелянного партизанами как предателя, Мария Ивановна и три ее дочери устраивали “великосветские салоны” для своих постояльцев - белогвардейских офицеров из белоказачьего карательного отряда. По заданию партизан прислугой и няней к вдове нанялась крестьянская девочка- сирота, которая должна была подслушивать разговоры белогвардейцев. Однажды девочке удалось узнать о начале карательной экспедиции против партизан силами прибывшего в Новорусановку белоказачьего отряда. Она сообщила об этом своему связнику, жителю Ново-Русановки Пимену Белоусу. На связь с Белоусом был послан Петр Загодерчук, который взял у своего отчима в селе Духовском двух лошадей с подводами и совместно со своим другом Максимом Рыбаком выехал якобы за сеном в район реки Сунгача, где жители Духовского косили сено. Дорога на Сунгачу проходила через Новорусановку. Загодерчук и Рыбак побывали у Белоуса. Следившие за Белоусом прислужники белоказаков братья Абрам и Иван Бабенко выследили партизанских связных, но не успели сообщить об этом казакам – партизанские разведчики уже были на Сунгаче. Рано утром Белоус прискакал к связным, которые ночевали в китайской фанзе и сообщил о готовящихся засадах. Партизаны решили не брать сено, а прорываться налегке через поселок Сташевский. Но было уже поздно. На безлесной  равнине хорошо было видно казачью заставу. Решено было объехать казаков по замершему болоту, благо снега еще было мало. Казаки открыли огонь по партизанам. Загодерчук был ранен в руку, его конь получил ранение в голову, несколько пуль попали в сани. Но разведчикам удалось прорваться через засаду и сообщить о готовящейся карательной экспедиции.  

Руновская группа Щербанюка в результате неожиданного ночного налета разгромила отряд карателей численностью в 140 сабель. Казаки, прячась от сильного мороза и разыгравшейся к вечеру метели располагались по хатам, и захватить их спящими не предоставлялось особого труда.

Степан Щербанюк лично арестовал командира отряда сотника Кабышко. Ничего не подозревавший о налете сотник находился в спальне квартиры вдовы учителя Марии Морозовой. Растаявший от вдовьих ласк есаул потерял бдительность. Щербанюк проник через классную комнату школы в учительскую квартиру и застал врасплох находящегося в неглиже офицера, так и не успевшего дотянуться до лежавшего на столе нагана. В последствии, когда Щербанюк лично доставлял Кабышко в партизанский штаб, находившийся в то время на станции Уссури, офицер отдал партизану свои золотые часы со словами «Мне они больше не понадобятся, а это тебе за храбрость, ты оказался воином лучше меня». Тринадцать человек казаков перешли на сторону партизан.

При разгроме белоказачьего отряда раздетыми по снегу убежали два офицера. Их приютил Абрам Бабенко, а его брат Иван увез офицеров к поезду на разъезд Краевский. В последствии Щербанюк, не церемонившийся с предателями, расстрелял Ивана, а Абраму удалось скрыться.

А вскоре Щербанюк чуть было сам не распрощался с жизнью. Произошло это, когда отряд со станции Уссури переместился на станцию Шмаковка. Кто-то из станционных служащих сообщил об этом в Иман. Но к этому времени партизаны уже ушли в район постоянного базирования – село Успенку. А Щербанюк не ушел с отрядом, оставшись ночевать у одной вдовы. Глубокой ночью на станцию прибыл отряд казаков. Зная о том, что Щербанюк остался один его отправились арестовывать всего лишь три подвыпивших офицера, решивших лично взять партизанского командира. Они спешились у  хаты, где ночевал партизан,  пройдя на крыльцо забарабанили рукоятками револьверов по двери. Щербанюк велел растерявшейся хозяйке отпереть дверь, а сам при этом стал за дверь. Когда два офицера, освещавших себе путь фонариками вошли в комнату, Щербанюк двумя выстрелами в затылок уложил калмыковцев наповал. Затем, выскочив во двор, где успел застрелить и третьего офицера. Вскочил на одного из оставленных калмыковцами коня, и прискакал в отряд.

[Степан Кириллович Щербанюк Фото 1916 г.]

В начале января 1920 года в отряд пришел вооруженный человек в белогвардейской форме. Он сообщил, что вместе со своими товарищами, бывшими бойцами Красной армии во время боевых действий на Урале попал в плен к колчаковцам. После долгих пыток в «эшелоне смерти» и последующих уговоров казачьих агитаторов в лагерях под Иманом он с товарищами принял решение перейти на сторону белогвардейцев. Подполковник Ширяев, таким образом, пополнял численность своего гарнизона, формируя по приказу атамана Калмыкова из бывших военнопленных пластунскую сотню. Подразделения этой сотни должны были располагаться по казачьим поселкам вдоль Уссури и Сунгачи. В казачьем поселке Ново-Русановке бывших пленных красноармейцев оказалось 65 человек. Все они, по словам перебежчика, были готовы уйти в партизаны.

Поздно вечером  в село Комаровка, где находились пятеро партизан во главе с  начпродом Свиягинского подразделения Алексеем Подобой, из Ново-Русановки поступило сообщение о том, что бывших красноармейцев разоружили (наверное, это следствие бегства их приятеля) и утром собираются отправить на расправу в Иман.

Надо было срочно принять меры, выручать пленных.  До основных сил отряда, располагавшихся в районе Успенки, было слишком далеко. Ближе всех находилась руновская дружина в 12 человек под командованием Щербанюка.

Подоба посылает в Руновку посыльного. Руновские партизаны на кошевках в снежную бурю прибыли в Комаровку через два часа и срочно направились в сторону Новорусановки, где находились тридцать восемь белоказаков, охранявших пленных. Разделившись на две группы, партизаны, извалявшись для маскировки в снегу, незаметно подкрались к избе, где находились белоказаки, бесшумно сняли часовых и окружили калмыковцев. Сделав залп по окнам, предложили сдаться. Казакам не оставалось ни чего другого, как принять это предложение. А освобожденные красноармейцы влились в отряд партизан.

9 января партизанами был задержан очередной японский эшелон, в районе разъезда Краевский. Были захвачены вагон с мукой и вагон с керосином в банках. Во время операции погибли трое партизан.

В конце января было совершено нападение на японский эшелон в районе разъезда Кауль. После взрывов мостов у ст. Уссури и ст. Кауль, эшелон был захвачен в дерзкой атаке, во время которой погибли 10 партизан, среди них жители села Успенка Степан Чащевой, Семен Лакоза,  Иван Омельяненко, Дмитрий Ротошнюк. Партизан из села Марьяновка Иван Евдокимович Ляшенко был раненым захвачен в плен японцами и казнен на разъезде Кауль. 

Очередной предновогодний «подарок» белым преподнесли конники Петрова-Тетерина, совершившие очередной рейд из Иманской долины. Ими был взорван колчаковский воинский эшелон на 257 версте, в районе разъезда Сунгач.              

В начале февраля 1920 года партизанами Свиягино-Лутковского отряда была проведена последняя операция на территории привычной сферы действия: по заданию командования отряда на станции Шмаковка железнодорожниками был остановлен товарный эшелон. По причине «неисправности» колесной пары был отцеплен и загнан в тупик вагон с продовольствием и мануфактурой. Разведчики без труда сняли приставленного для охраны к вагону японского часового. Оружие, обмундирование, крупа, рис, галеты, кожа и другие товары с помощью крестьян из села Авдеевка и Шмаковка перевозились в село Успенку. Часть продуктов питания была роздана семьям крестьян (вдовам и многодетным), а медикаменты, обнаруженные в одном из вагонов – сданы в партизанскую больницу.

Продолжение:
«Партизанские отряды занимали города»

Категория: Гражданская война | Просмотров: 1865 | Добавил: serhio_deni | Дата: 16.04.2014 | Комментарии (0)

Напуганные сложившейся военно-политической обстановкой в Приморье, с каждым днем нарастающей активностью партизанских отрядов, непрекращающихся забастовок рабочих Владивостока, железнодорожников Никольск-Уссурийска, шахтеров Сучана, интервенты и белогвардейцы предприняли попытку генерального наступления на основные центры повстанческого движения.

2 июля наместник Колчака на Дальнем Востоке генерал Хорват объявил Уссурийскую железную дорогу на всем ее протяжении, со всеми ее ветвями и подъездными путями на военном положении. Из-за забастовок и действий партизан слишком не эффективной оказывалась помощь Антанты Колчаку в снабжении оружием его армии в Поволжье и на Урале. Огромное количество грузов осело в портах Дальнего Востока.

Крупные воинские подразделения японских и американских войск, белогвардейские отряды атамана Калмыкова иколчаковские гарнизоны из Владивостока и Никольска-Уссурийского повели наступление на четырех основных направлениях. Первая группа карателей действовала на тракте Шкотово-Сучан - Владимиро-Александровское, чтобы разбить партизанские отряды, большинством которых в то время уже командовал Сергей Лазо. Вторая - из Никольска-Уссурийского направилась через Михайловку, Ивановку в Анучино, где находился только что избранный временный военно-революционный комитет и штаб, возглавляемый М. Губельманом.

Третья группа из Спасска двинулась на Яковлевку, Чугуевку и Кокшаровку. И, наконец, четвертая группа, состоявшая из японских карателей в количестве 500 человек под командованием генерала Шики, выступив 10 июля из станции Шмаковка, направилась в  Успенку, где в свою очередь также разделилась на две группы. Одна из них взяла направление на Крыловку, где размещался штаб партизан, и далее  в Даубихинскую долину. Другая группа из села Успенка направилась в сторону  Степановки, а затем её путь лежал до села Бельцово,  где две группы должны были соединиться.

В карательном отряде интервентов находились исключительно японские войска, ее целью было уничтожить Крыловский, Свиягино-Лутковский и Яковлевский партизанские отряды, взять под контроль долины рек Уссури, Улахе и Даубихе и преградить путь всем партизанским отрядам, отступавшим на север из Сучана, Ольги, Тетюхе, Анучино и Чугуевки.

И хотя из штаба в Анучино в партизанские отряды были посланы связные с предупреждением о предстоящей карательной операции, избежать разгрома не удалось.

Накануне прихода интервентов в Успенку из анучинского штаба в село прибыли спустившиеся на лодках из села Бельцово 12 человек посыльных, чтобы предупредить партизан о тактике действий с  карательными отрядами. (О том, что он прибыл на станцию Шмаковка, партизанам было уже известно от связной - авдеевской учительницы). Партизанам было рекомендовано не вступать в открытые столкновения с интервентами, а действовать из-за засад. Сам отряд было решено разделить на три группы: одну отправить в район Степановки, вторую – в район Красной сопки у парома на Еленовку, третью разместить на правом берегу Уссури в районе Архангеловки.

В разведку, в район села Шмаковка под видом подростков, ищущих своих лошадей, были посланы молодые бойцы отряда успенцы Илларион Ильяшенко и Иннокентий Онипко, а так же еще один юный партизан из Тетюхе. Юные партизаны сразу же за селом натолкнулись с японцами, но не вызвав подозрения были ими отпущены. Вернувшись в Успенку, разведчики  доложили о количестве интервентов, прошедших в Успенку, в первую очередь о кавалерийском отряде в 50 сабель, замаскировавшемся в овраге перед селом.

 Ранним июльским утром японцы и присоединившийся к ним отряд американцев со станции Шмаковка ворвались в волостное село Успенку. Они шли двумя потоками: с запада (по нынешней улице Ленинской) и с юга (по нынешней улице Сплавной). Японцы бежали, производя сильный шум, стуча каблуками сапог, дико воя и крича. Некоторые местные жители, разбуженные этой вакханалией, подумали, что в село ворвалась стая волков.

За японцами вошли в Успенку и американцы, которые ревностно относились к деятельности своих соперников по интервенции. Отряды растянулись по нынешней улице Партизанской. Заскрипели калитки и ворота местных жителей, солдаты без разрешения полезли по погребам и сараям, потащили свиней, кур, гусей, палками убивали их и упаковывали в вещмешки, приговаривая: «коросо», «коросо». Уносили из поленницы дрова, разводили среди улицы костры и тут же готовили себе из награбленной провизии обед.

Вот что об этом дне рассказывала мать бывшего учителя истории Кировской средней школы Ф.Ф. Гашенко Степанида Наумовна: « Нужда заставила меня сходить в погреб за квашеной капустой. Но стоило мне выйти из погреба и дойти до крыльца, как подбежавшие японские солдаты ни слова не говоря, своими давно не мытыми руками переложили капусту из ведра в свои котелки…» Когда обед был закончен, офицеры начали разводить своих солдат по домам  для отдыха. Все соседи молча пускали постояльцев. Но Степанида Наумовна решила отстоять свой дом, встав в дверях перед офицером и солдатами, расставив руки, показывая, что входить нельзя так, как болен отец. В ответ на это, офицер со всего маху ударил молодую женщину по уху, сбив ее с ног, и ввел солдат в дом.

Степанида Наумовна не отступила, пошла в штаб японо-американских частей, после чего штабной офицер, выслушав причину ее прихода, посетил дом Гашенко  и вывел постояльцев из дома.

Войдя в село, американцы и японцы тут же взяли под свой контроль паромные переправы через залив и реку Уссури. Начались аресты и расстрелы  пособников партизан.

Хватали всех без разбора по подсказке предателей, по ночам арестовывали сторонников советской власти. Их вытаскивали из домов, избивали и затем бросали в сарай у штаба (место бывшей средней школы). За первую ночь было арестовано 10 успенцев: Шалаев, Кошперенко, Ильяшенко и др. Всего семь мужчин и три женщины.

Японским солдатам почему-то казалось, что тот, кто обут в лапти – тот и есть партизан. Представители страны восходящего солнца не утруждали себя долгими разбирательствами. У Преображенского парома японскими солдатами  была зверски убита Мария Прокопьевна Геец, у Пименского парома (переправа через залив  в районе нынешнего лесхоза)  убит Степан Павлович Палеха,  изуродованный труп его был брошен в реку. На окраине села и за его пределами убиты Афанасий Баранов, Василий Сердюк, им интервенты отрубили руки, на спинах вырезали полосы.

Марк Васильевич Радченко, житель села Большие Ключи, был застрелен американским патрулем в овраге по нынешней улице Партизанской.

Сын первого поселенца Успенки Лука Манаев, работавший объездчиком в лесничестве, был убит при выезде из леса. Японцы решили, что это связной партизан. Долго пытали японцы пожилую женщину Марию Рудь, нанося ей на теле глубокие раны, пытались выведать, где находятся две её дочери и сын.

У Манаевской  протоки японцами были зверски убиты братья Чащевые: Михаил-12-ти лет и Николай-14-ти лет. Мальчишек послал на пасеку поймать вылетевший рой их отец Максим Чащевой, посчитавший, что детей японцы не тронут. Но озверевшие самураи нанесли невинным ребятам несколько штыковых ран, отрезали уши, носы и пальцы рук.

Старосту села Архангеловка Петра Гриненко (Горюненко), отказавшегося сотрудничать с интервентами, японцы порубили шашками, а тело бросили собакам, запретив хоронить.

Первый боевой контакт партизан с японским отрядом, вышедшим из Успенки по направлению к Степановке, произошел в районе Трепаковой сопки (в пяти километрах на юг от Успенки). Когда отряд карателей, вел который бывший накануне прихода японцев в Успенке богатый владелец мельницы из Бельцово по фамилии Змеяк, остановился на ночлег у расположенного у подножья сопки озера, успенская группа партизан неожиданно обстреляла японцев из-за зарослей. В стане японцев началась паника. Под японским офицером была убита лошадь. После обстрела партизаны вернулись в село. А отряд японцев, выслав конную разведку, двинулся дальше.  Озлобленные  интервенты жаждали расправы над партизанами.   

Ранним утром 13 июля, возвращаясь после диверсии на линии железной дороги, партизаны Свиягино-Лутковского отряда, изнуренные более чем двадцативерстным маршем, подошли к Степановке. Когда до села оставалось не более полуверсты, на встречу отряду выбежала девушка – местная учительница Нина Щецко, которая сообщила о том, что со стороны Успенки в село вошел большой отряд японцев. Оставшиеся в селе партизаны (работники хозчасти и легкораненые, дежурные) приняли бой, но силы были явно не равны, и партизанам пришлось отступить и залечь на окраине села, а затем отступить в тайгу. Забрав с собой убитых и раненых, японцы вернулись в Успенку.

Еще накануне, вечером предыдущего дня, у Степановки появились японские разведчики, но они не  рискнули приблизиться к селу. Ночью в селе никто не спал, все ждали прихода интервентов. Ясно было, что в отсутствии главного ядра отряда, жители Степановки были беззащитны. Многие собирали вещи, чтобы на рассвете уйти в сопки. Но никто этого сделать не успел. Рано утром, когда еще не рассеялся густой туман, в село с трех сторон вошли каратели. Это была рота японской пехоты и отряд конников. И хотя первый бой с партизанами, находившимися в Степановке,  был скоротечным, все же японцы были вынуждены послать за помощью, которая ожидалась как раз с приходом основных сил  партизанского отряда.

 Не смотря на то, что Степановский отряд  был вовремя предупрежден об опасности, все-таки красные бойцы не смогли избежать столкновения с карателями. Неожиданно натолкнувшись на кавалерийский отряд неприятеля, партизанам пришлось вступить в бой, в результате которого японцы были вынуждены прибегнуть к артиллерийскому огню. Чтобы уберечь отряд от полного разгрома превосходящими силами врага, командир отряда Семен Яровой отдал приказ рассредоточиться и мелкими группами отходить в район села Афанасьевка. Положение партизан осложнилось еще тем, что под Степановку не вышла Руновская дружина (взвод) Степана Щербанюка, хотя в Руновку было отправлено несколько посыльных.

Вскоре  в Степановку вошел большой отряд японских пехотинцев, впереди которого важно восседал на лошади японский офицер в сверкающих на солнце очках. Озлобленные тем, что план внезапного нападения на штаб партизан не удался, интервенты устроили погром в селе. Запретив жителям выходить на улицу, японцы подпирали с наружи кольями и досками двери домов, в которых проживали родственники партизан и активисты советской власти, выданные предателем. ( Его имя после стало известно партизанам – Семен Радчук, бывший царский жандарм, проживавший в то время в Степановке).

Первым загорелся дом Ефстафия Саенко. И вот уже огромными факелами запылали шесть крестьянских хат. Японцы сделали это с таким расчетом, чтобы ветер перебросил пламя на всю улицу. Всех тех, кто пытался выпрыгнуть из окон, в том числе  и маленьких детей, каратели поднимали на штыки и бросали обратно в пламя. Так погибла целая семья: Дмитрий Олинейчук с женой и дочерью.

Возле собственного дома был заколот штыком Константин Иванович Китаенко. У его жены интервенты начали вырывать трехмесячного ребенка, наставляя на молодую женщину штыки, выламывая младенцу руки. Обезумев, женщина бросилась на японцев, но один из карателей повалил её ударом штыка на землю. Раненая, окровавленная, она пыталась дотянуться до своего ребенка, но японцы добили женщину, нанеся ей 18 штыковых ран. Старшей дочери Китаенко, трехлетней девочке, интервенты саблей перерубили ключицу, сделав её навсегда инвалидом.

Отца партизана  Антона Завертанного Ивана Федоровича японцы топили в колодце, пытаясь выяснить, где находится отряд. За крестьянина заступилась Нина Щецко, пытавшаяся объяснить интервентам, что Завертанный неграмотный и никакого отношения к партизанам не имеет. Нина Щецко, таким образом, спасла от страшной участи еще несколько семей степановцев.

В доме крестьянина Кирилла Шевчука, где интервенты учинили допрос степановцам, было расстреляно и заколото штыками 7 человек, после чего японцы подожгли дом с убитыми крестьянами.

Луку Коневского японцы схватили в саду и, привязав к забору, начали пытать.  Но старик молчал, тогда ему выкололи глаза, отрезали нос и уши.  Рядом была зверски замучена интервентами юная дочь переселенца из Польши Ивана (Яна) Радзивила.

Затем, согнав всех уцелевших жителей в сарай,  японцы выводили по одиночке и пытали, надеясь выяснить где «бурсуки». По всему селу в дыму и пламени рыскали японские солдаты, приступившие после кровавой расправы к грабежу. Японцы  выгоняли домашний скот, вытаскивали содержимое крестьянских погребов. Повсюду раздавались выстрелы и взрывы гранат. Клубы дыма поднимались к небу. Ночью зарево пожарищ было видно на много верст.

Выместив свою злобу, японские каратели двинулись дальше на юг в сторону села Бельцово. А партизаны поздно вечером вернулись в Степановку.

«Страшная картина разгрома предстала перед нашими глазами; - вспоминал бывший партизан Приходько, - от изб остались кучи обугленного дерева и всюду на улицах, на дорогах лежали трупы заколанных и расстрелянных стариков, женщин, детей (японцы не разрешали хоронить убитых). По пустынным улицам бродил домашний скот. Впервые мы увидели своими глазами картину бесчеловечной расправы интервентов над беззащитными людьми». Всего в Степановке было сожжено 18 домов, расстреляно 27 и ранено 8 местных жителей. Все убитые были похоронены в братской могиле.

В день прихода интервентов в село, отличился степановец Андрей Козлик, которому японцы доверили доставить в Успенку донесение о действиях отряда японцев, но отважный крестьянский парень, обманув посты интервентов,  доставил важные сведения к партизанам.

Весть о жестокой расправе японских карателей над степановцами дошла и до приморской столицы. 24 июля в одной из владивостокских газет было опубликовано письмо местного жителя Стефана Гончарова со следующим содержанием: «Гр. редактор!

Не откажите в ближайшем номере напечатать.

Из деревни Степановка Приморской области к нам привезли раненых японскими солдатами штыками трех детей: 4, 6 и 10 лет. Старшая девочка на малороссийском языке рассказала жуткую историю.

В воскресенье 13-го сего июля после обеда отец ушел к соседям, а мать собиралась с детьми гулять и вышла посмотреть перед уходом на хозяйство. В это время откуда-то появились японские солдаты и стали заходить в хату. Как только мать пришла со двора, её сейчас же закололи штыками; два раза только успела крикнуть, а мы вчетвером бросились под кровать. Японцы стали колоть и нас штыками. Мы притворились мертвыми, поясняет девочка, а то нас всех бы закололи, и когда японцы, думая нас сжечь, вышли из хаты и зажгли её, я взяла девочку 4 лет и мальчика 6 лет, вышла тихонько на двор и задами пошла в лес. Девочку 8 лет оставили мертвой под кроватью. В лесу мы провели три дня и три ночи, ничего не ели. С нами была еще наша собака, которая никуда от нас не отходила. С ней мы же не боялись в лесу. У меня вся рубашка была в крови; у маленькой девочки тоже. Первую ночь нас «богацко» кусали комары, так как рубашки у всех были в крови.

Много жуткого рассказывает жертва борьбы.  …Когда сосед нашел их в лесу и привез в деревню, то показал им кучу заколотых крестьян, где почивал и их отец. Соседи же и привезли этих горемык в город к дальнему родственнику, дворнику, человеку с большей семьей, а получающему гроши. Но все-таки он пока уделяет им, что имеет. А дальше?..»

После Степановки на ходу следования отряда карателей запылали дома в Антоновке, Никитовке, Руновке. В селе Антоновка японцами был казнен Сергей Калиниченко – младший брат партизана Г.В. Калиниченко. Парнишка был схвачен карателями ранним утром в постели. Не получив от него ни каких сведений о месте нахождения брата, японцы вывели Сергея во двор, привязали к столбу и стали жечь свечами, а затем не добившись ни чего расстреляли.

С село Руновка со стороны разъезда Краевский вошла рота американцев, они сумели захватить спящим партизана Антона Шелкового. Его жестоко пытали. От полученных ран боец Свиягино-Лутовского отряда скончался.

Змеяк повел японцев в свое село Бельцово, где карателями был сожжен партизанский штаб и четыре дома партизан. При переправе через реку Даубихе японцам пришлось держать еще один бой с партизанами. Силы были на стороне интервентов. У партизан погиб житель Бельцово Макиевский.

Второй крупный японский отряд, который вели проводники-предатели марьяновец Иисак Мегедь и житель Больших Ключей Корней Грищенко, выйдя из Успенки, направился в сторону села Крыловка. По какой-то неизвестной причине японцы задерживались с выходом, и этого оказалось достаточно, чтобы разведчики Морозовского отряда Сергей Богдан, Иосиф Козуля, находившиеся в волостном селе смогли предупредить свой штаб. Командиром партизан было решено выйти навстречу японцам, устроить засаду и попытаться выиграть бой. Засада была устроена партизанами на правом берегу реки Уссури у Пименского парома. Не успели бойцы залечь в прибрежных кустах, как из села показалась головная колонна интервентов. Подойдя к парому, японцы разбились на три группы. Самая многочисленная, имевшая даже орудие, рассыпалась по берегу, нацелив стволы винтовок, пулеметов и жерло пушки на противоположный берег. Вторая группа погрузилась на паром. Третья – кавалеристы  отступила назад и скрылась в кустах. Как только паром с интервентами оказался на середине реки, прозвучала команда Думкина, и грянул залп  из дробовиков и берданок.

Среди японцев, плотной стеной стоявших на пароме, началась паника. Кое-кто прыгнул вводу и, не обращая внимания на ругательства офицеров и пистолетные выстрелы, поплыл к левому берегу Уссури. Даже залечь и отстреливаться японцы не могли: убитые и те не падали, а только грузно оседали к низу, под ноги обезумевших солдат, которые тут же затаптывали своих товарищей.

Партизаны, экономили патроны, расстреливая врага в упор, на выбор. С левого берега залпы японцев следовали один за другим, строчили пулеметы, грохнул орудийный выстрел. Но японцы стреляли наугад, слишком трудно было обнаружить партизан, укрывшихся в прибрежных зарослях. Паром на секунду замер и торопливо пополз в обратную сторону. А затем, когда гранатой перебило канат, он вовсе поплыл вниз по течению.

 Партизаны готовы были торжествовать. Но вдруг сзади послышался конский топот – крестьянин из села Архангеловка, примчавшийся на взмыленной лошади, сходу закричал: «Уходите! Японская кавалерия переправляется вброд против Архангеловки!»

Вступать в бой с конным отрядом противника, партизаны не могли: слишком мало было патронов, да и численный перевес был на стороне японцев. Пришлось сняться с удобных позиций и укрыться в тайге неподалеку от села Преображенка.

Японские солдаты, получившие неожиданный отпор, ворвались в Архангеловку и учинили зверскую расправу над населением, особенно над родителями бойцов отряда.  Партизаны Рудь и Николенко вместе со своими родственниками скрылись в лесу, а партизан Гороненко не смог оставить своего больного отца, оба они были схвачены и расстреляны японцами. Степана Палеху, Степана Бели и Марию Чехуненко  с грудным ребенком интервенты изрубили шашками, а трупы бросили в реку.

Факелами запылали дома и амбары партизанских семей. Во дворе у жителя Архангеловки Руденко из охваченного огнем амбара начали раздаваться взрывы – стали разрываться патроны, спрятанные партизанами в коробках чердачного перекрытия. Японцы были ужасно напуганы, попадали на землю и начали искать укрытия. После пожара последовала ужасная пытка над стариком – хозяином усадьбы. Его подвесили к ветви яблони, нанесли восемнадцать штыковых ран.

Дикие зверства и насилие продолжались до ухода интервентов из села. Накануне партизаны сумели сделать несколько ночных вылазок в село, уничтожить троих часовых, а двоих японцев увести с собою. Очередная засада была устроена японцам на сопке по пути следования карателей в село Подгорное. Но так как остановить противника, превосходившего партизан, как по численности, так и по вооружению было невозможно, Думкин-Морозов отозвал Архангеловскую группу партизан в Крыловку. В селе была проведена сходка жителей с целью принятия тактики поведения при подходе японцев к селу.

Прихода карателей осталось ждать не долго. В Подгорном, где карателей встретили хлебом-солью местные зажиточные крестьяне, японцы долго не задержались и сразу направились по направлению к Крыловке. Бой в селе партизанами было решено не давать, бойцы Морозовского отряда  ушли в тайгу, в район села Марьяновка. Войдя в село, японцы использовали уже проверенную в Степановке тактику: собрали всех жителей в сарай крестьянина Дмитрия Мартыновича Прокопенко, оцепили его и, выводя по одному, начали допрашивать, пытаясь узнать хоть какие-то сведения о партизанах: били прикладами, жгли тела папиросами, раскаленными шомполами. Двое стариков, не выдержав пыток, выдали семьи партизан. И вот уже заревом огромного пожара запылала Крыловка. Первым делом японцами был сожжен штаб партизанского отряда в центре села. Загорелись дома партизан Антона Демченко, Антона Ширмовского, Якова Гордиевского и др. Всего интервентами в Крыловке было сожжено 20 домов крестьян и мельница.

После бесчинств в Крыловке интервенты, захватив с собой заложников из села Березовка (родителей партизан Скидана и Беланюка) выдвинулись в сторону Марьяновки. В километре от села  разгорелся двухчасовой бой с отрядом Морозова. Не рискнув пройти в глубь тайги, отряд интервентов возвратился в Крыловку, а оба заложника были зарублены шашками на месте боя.

В Крыловке японцы продолжили расправу: в своем доме был убит Федор Савчук, на крыльце зарублен шашкой Никифор Бурлаченко. Михаил Солодуненко, возвращавшийся из Успенки, был схвачен и расстрелян на дороге за селом.   

На следующий день японцами была предпринята очередная попытка продвинуться к Марьяновке. Подойдя к селу, интервенты сразу открыли огонь из нескольких орудий, затем, ворвавшись на сельские улицы, устроили очередной погром. Как и в Крыловке жители были согнаны в местную церковь, откуда их вызывали по одному на допрос. После того как все партизанские семьи были выданы предателем Иисаком Мегедем, в Марьяновке запылали шесть домов.

Чтобы обезопасить свой дальнейший путь в Улахинскую долину, интервенты взяли в заложники несколько жителей Марьяновки - родственников некоторых бойцов Морозовского отряда. Узнав об этом, начальник штаба отряда Аким Власович Игнатюк, рискуя собственной жизнью, отправился в захваченное село, чтобы узнать о судьбе своих детей и жены, но был опознан и выдан предателем – зажиточным крестьянином по фамилии Калимбет. Попав в руки японцам, партизан подвергся мучительным пыткам. Ночь он провел привязанный в саду у коморей. Старший сын пытался освободить отца, но это ему не удалось. На следующее утро избитого и раздетого Игнатюка привязали к телеге, и тянули волоком по дороге в Успенку. От полученных ран Аким Игнатюк скончался. Его тело было закопано японцами в кедровнике у поворота на Подгорное. (В 1925 году останки партизанского командира были перезахоронены в селе Марьяновка). А предателя Иисака Мегедя японцы назначили сельским старостой. В последствии, когда партизаны получили возможность вернуться в свои села, Мегедь был казнен. Желающих участвовать в его расстреле было столько много, что пришлось тянуть жребий.

После недельного грабежа в Марьяновке, японцы спустились в Улахинскую долину. В Кузнецкой пади ими был убит пчеловод Василюк, житель села Николо-Михайловка, за подозрение в связях с партизанами. Пасека была сожжена. Каратели вошли в Николо-Михайловку, затем повернули в Бельцово для соединения со второй группой, подошедшей в это село со стороны Степановки.

Соединившись, два японских отряда замкнули кольцо. Таким образом, верховья долины Уссури вместе с низовьями Улахе и Даубихе оказались в руках японцев. Повсюду были выставлены их посты и дозоры. А по рекам сновали катера с вооруженными солдатами.

В селах, в которых расположились крупные отряды интервентов, установился, по сути, оккупационный режим. Еще больше усилились аресты, пытки и допросы. В селе Успенка в августе 1919 года за пособничество партизанам были арестованы и посажены в сарай (о котором уже упоминалось выше) жители села Антоновка Надежда Серая, Надежда Раздорожная, а так же Анна Дьяченко, Андрей Косанчук, Андрей Калиниченко и другие успенцы.  Волостная тюрьма из-за невыносимых условий стала жестокой камерой пыток для арестованных. Помимо ежедневных избиений, их не кормили, не поили и не выпускали на свежий воздух. Лето 1919 года было очень жарким, заключенным мучительно хотелось пить. Японцы, издеваясь, просовывали в щели сарая, насажанные на штыки, кусочки сала, после которого арестантов еще больше мучила жажда. Издевательства продолжались до глубокой осени, здоровье узников было сильно подорвано. У Надежды Раздорожной начались ужасные головные боли, Андрей Косанчук ослеп. Пробывшие в сарае с апреля Шалаев, Кашперенко, Иляшенко были расстреляны.

В селе Бельцово был схвачен японцами партизан Яков Молчан. После мучительных пыток он был сожжен в собственном доме. И это не полный перечень чудовищных преступлений интервентов на нашей земле. Наверняка многие свидетельства очевидцев просто не сохранились до нашего времени.

Продолжение:
Объединение отрядов

Категория: Гражданская война | Просмотров: 1880 | Добавил: serhio_deni | Дата: 16.04.2014 | Комментарии (0)

Во многих селах из-за политики террора, проводимого колчаковским правительством, начали вспыхивать стихийные восстания, молодежь уходила в партизанские отряды. Способствовал этому так же и объявленный весной колчаковцами призыв в белую армию молодежи двух возрастов: 1899; 1900 и первой половины 1901 года рождения. В марте 1919 года сельские сходы сел Архангеловка, Успенка, Преображенка постановили не давать солдат в Колчаковскую армию.

Чтобы избежать участи служить белым генералам молодые крестьяне, прихватив с собой отцовскую охотничью берданку или дробовик, уходили в тайгу. И хотя старосты сел на крестьянских сходах угрожали тем, что «отказники будут сожжены вместе с родителями в отцовском дому», молодежь не хотела служить ни адмиралу Колчаку, ни атаману – палачу Калмыкову.  Казачьи офицеры силой направляли крестьянских парней на призывной пункт в город Спасск.

В начале мая из прибайкальского подполья, где скрывался после разгрома Уссурийского фронта, к родителям в село Комаровку нелегально вернулся бывший учитель села Комаровка большевик Тимофей Залуцкий. Через связных партизан он связался с Руслановским отрядом.

Будучи уже опытным революционером, а по убеждениям истинным коммунистом Залуцкий не мог принять анархистские, а по существу диктаторские порядки, установленные в отряде Гурко. Совместно со своими единомышленниками: бывшим учителем села Дроздовка Архипом Деркачем, новорусановским казаком Павлом Подобой, а так же бывшим унтер-офицером царской армии Семеном Яровым Тимофей Григорьевич созвал сход  бойцов отряда, на который были приглашены крестьяне из близлежащих сел.

Партизан Свиягино-Лутковского отряда Антон Горевой (стоит с револьвером).

На сходе  после высказанной публично критики за творимые беззакония был смещен с должности командир отряда Иван Гурко. Для более демократического коллективного руководства отрядом было решено избрать партизанский совет, взявший на себя обязанности штаба. Председателем совета был избран Тимофей Залуцкий, он же – председатель ревтрибунала отряда. Командиром отряда стал Семен Яровой,  Архип Деркач был назначен комиссаром, а Павел Подоба - начпродом. За Иваном Гурко была оставлена должность заместителя командира. Отряд было решено именовать Свиягино – Лутковским по предлагаемой зоне действия: южный пункт зоны контроля отряда ст. Свиягино, северный – село Лутковка (ныне г. Лесозаводск).

На собрании отряда был единогласно (проголосовал «за» даже Гурко) был принят устав отряда. После реорганизации отряд перебазировался в зажиточное село Степановку. На сходе жителей села партизаны попросили разрешения сделать Степановку своей базой. Это предложение вызвало оживленное обсуждение. Но когда староста, исполнявший обязанности председателя схода, поставил вопрос на голосование, никто не поднял руку «против».  

Сразу после переезда в Степановку, отряд значительно вырос. Начала прибывать молодежь из соседних сел. 11 призывников из села Антоновка, чтобы обмануть бдительность калмыковцев всем своим видом демонстрировали, что идут с радостью в белую армию. Старшим группы избрали Харитона Слюсаря. День проводов прошел весело: с песнями и вином. А ранним утром молодые антоновцы Харитон Слюсарь, Андрей Лось, Филипп Грицун  и Евсей Игнатенко, переправившись через реку Белую, направились не в Спасск, а в домик у реки, где их ждал Тимофей Залуцкий с группой партизан.

 Уход новобранцев к партизанам не остался безнаказанным. Разъяренные белоказаки их Иманской сотни подполковника Ширяева ворвались в Антоновку, учинив расправу над жителями устроив поголовную порку плетями. А жителя села Андрея Цыбулю и его жену калмыковский офицер застрелил за то, что Цыбуля от волнения по ошибке обратился к калмыковцу со словом «товарищ». Калмыковцы в течение двух суток находились в Антоновке.

За зверство белогвардейцев партизаны решили ответить внезапным налетом. Разведчики жители села Афанасьевка Чуприна и Саенко, переодевшись в одежду городских чиновников, пройдя по селу, уточнили расположение охраны отряда. Брат Степана Щербанюка – Василий, заядлый рыбак, знавший все проходы по болотам, провел отряд к Антоновке со стороны Афанасьевских болот. На рассвете партизаны бесшумно вошли в село и атаковали белоказаков. 18-летний Петр Загодерчук, по неопытности поторопился бросить связку гранат под стоявшую у хаты полевую кухню, запряженную двумя лошадьми. От взрыва кухня перевернулась, а лошади были убиты. Белые, напуганные внезапным нападением, в одном белье бросились наутек по огородам. Командир отряда, на лихом скакуне перепрыгнув через два забора, успел скрыться. Посланные вдогонку пули из берданок не достали казачьего офицера. Смешанный японско-белогвардейский отряд был уничтожен. 12 человек бывших калмыковцев перешли к партизанам.
Одиннадцатого мая в казачьи поселки Новорусановка и Павло-Федоровка прибыл из Хабаровска сам атаман Калмыков, для того, чтобы на месте лично учинить расправу над семьями партизан-казаков. Атаман издал приказ, в котором содержался ультиматум всем сочувствующим партизанам казакам: «…Получив сведения Станичного атамана, что поселки Донского округа Новорусановский и Павло-Федоровский «шалят, направляясь по дороге к большевизму я с небольшим отрядом посетил эти поселки и нашел следующее: в поселке Новорусановский совершенно нет атамана, так как старый не пожелал оставаться на должности и самовольно без ведома станичного атамана «ушел», а новый не пожелал вступить… Всем дезертирам-большевикам и укрывателям их в войске дал срок добровольной явки до 10 июня по новому стилю, после чего с виновными поступлю по примеру Подобы…» Речь шла о  жителе Новорусановки Никифоре Подобе, сыновья которого: Павел и Митрофан были в партизанском отряде. дом был сожжен, имущество конфисковано, а старый казак Подоба чуть было до смерти не был запорот нагайками. Казаками, был схвачен Митрофан Подоба, у которого накануне, на Пасху родился сын и он отпросился у командира отряда проведать жену с ребенком. Командир разрешил с условием: ночь – туда, ночь – обратно. Партизан был выдан предателями: новорусановским учителем Петром Морозовым и казаками Гарбузом и Хеккало, сообщившими об этом в Иман, где в это время находился Атаман Калмыков. Калмыковцы, прибывшие ночью с разъезда Краевский, утром окружили дом, заставили женщину с ребенком выйти, после чего дом был подожжен. Митрофана Подобу вывели на кладбище, где и расстреляли, запретив хоронить. Но отец партизана тайком с местными ребятишками похоронил сына. После чего дом старика был сожжен, имущество конфисковано, а старый казак Подоба чуть было до смерти не был запорот нагайками. Казаками была арестована жена Павла Подобы, работавшая в поселке учительницей. Немало и других казаков, замеченных в сочувствии или помощи партизанам, отведало на себе казачьих нагаек
 Но Калмыков не успел, как следует навести «порядок» - из-за волнений гарнизона Хабаровска он вынужден был вернуться. В отряд ушел младший брат Митрофана и Павла – Алексей, он сообщил  о том, что арестованных родственников собираются отправить в город Иман. На совете отряда было решено выручать родственников начпрода. Сделать это было непросто, так как новорусановские казаки были хорошо дисциплинированными и службу свою несли добросовестно. Ночью село охранялось караулом в 12 человек. Часовые стояли и на колокольне.
Но партизанским разведчикам, численностью в 10 человек, удалось бесшумно захватить часового, остальных казаков спешить и обезоружить. Без боя весь гарнизон Новорусановки был разоружен. Семья Подобы была освобождена. В поселке партизаны захватили много продовольствия, восемь казаков пожелали уйти с партизанами. А вот несколько предателей, выдававших Калмыкову местных жителей, тех, кто сочувствовал большевикам, были расстреляны в помещении сборной поселка и в доме охраны.
На следующий день, обновленный Свиягино-Лутковский отряд, под командованием Семена Ярового совершил свой очередной налет на разъезд Краевский. Во время налета была уничтожена канцелярия, сняты телеграфные аппараты, уничтожен железнодорожный мост на Белой речке.
Казачья сотня полковника Ширяева бросилась в погоню за партизанами, но казаки сбились с пути. Партизаны благополучно вернулись в Комаровку.
25 мая был предпринят повторный налет на разъезд. В результате дерзкой операции мост был вторично сожжен. В бою отряд потерял 6 человек убитыми. В июне сводный отряд партизан в третий раз разгромил гарнизон разъезда Краевский.
Вот что сообщалось об этом налете в журнале «Земская жизнь Приморья», 1919г. № 12.
« Комендантом станции получены сообщения, что 11 июня в 11 часов вечера отряд красных разрушил телеграфную линию на перегоне станции Шмаковка -  Свиягино».
12 июня ночью, красными был разобран железнодорожный путь, вследствие чего потерпел крушение поезд № 21 на 250 версте.

Этого же числа в 5 часов утра отряд красных напал на разъезд Краевский. Нападение было отбито американской командой (охраной разъезда). Поврежден мост на 286 версте, но вскоре был исправлен.

Вспомогательный поезд, возвращенный в Свиягино, был обстрелян 13 июня большевиками на 239 и 237 версте, ранено 16 человек и 2 убито.

Вслед за поездом № 21 из Свиягино был отправлен броневой поезд атамана Калмыкова, который потерпел крушение на 240 версте, на 239 версте путь также оказался разобранным. В броневом поезде сошла с рельс орудийная платформа. Под прикрытием орудийного и пулеметного огня броневая команда подняла платформу, исправила путь, и броневой поезд прибыл на станцию Евгеньевка».

Операции партизан проводились смело, но с большой осторожностью, чтобы неожиданно для себя не нарваться на противника, не потерять людей. При этом остро ощущалась нехватка оружия.

Партизанская тактика была довольно проста: спиливались телеграфные столбы, чтобы нарушить связь, разбирались железнодорожные пути при получении информации о приближении вражеского эшелона. Внезапное нападение, паника в рядах противника и быстрый отход.

Активную работу  по срыву мобилизации в колчаковскую армию вел отряд Василия Думкина-Морозова, штаб которого находился в селе Крыловка. В селе Архангеловка, под самым носом у часто наведывающихся в Успенку американцев и калмыковцев, создается второе отделение отряда. Его бойцами стали жители Успенки: Репетилов, Чащевой, Степан Палеха, Евдокимов, Гарбузов, архангеловцы: Рудь, Гороненко, Николенко, подгорненцы Василий Трофименко, Иван Мажара, братья Иван и Антон Козубы, Иван Помойницын.

Из сел  Шмаковка и Авдеевка в партизаны ушли: Антон Матяш, Пантелей Горбатенко, Николай Бугай, Михаил Олемченко, Павел Колесник, Михаил Попов, Петр Мельник, Павел Евстратенко.

У Морозовского отряда была налажена связь с сочувствующими большевикам железнодорожниками со станции Уссури. От них поступило в отряд сообщение, что казаки станицы Донская получили оружие для охраны моста. Оружия в отряде из-за притока новых бойцов по-прежнему не хватало. Было решено провести операцию силами всего отряда. Казаков, охранявших мост, партизанская разведка обезоружила без особых проблем. Телеграфная связь как в сторону станции Шмаковка, так и в сторону Ружино была нарушена. Затем партизанский батальон двинулся по направлению к станице Донская, которая находилась в нескольких верстах от станции. Местные казаки, встретив внушительную силу, сопротивления не оказали. Оружие, которое не успели раздать казакам, было реквизировано. Погрузив на подводы захваченное оружие и продовольствие на подводы, партизаны отправились к месту своего базирования. Уходя, партизанские подрывники уничтожили мост, у станции Шмаковка. С трех сел: Лутковка, Донское и Медведевское к  морозовцам присоединилось 28 человек из числа местных крестьян  и казаков.

Прибыв с отрядом в Успенку, Василий Думкин получил донесение разведки о том, что вдогонку партизанам со стороны Шмаковского монастыря направляется рота солдат американских войск. На совете отряда было решено встретить интервентов в районе Красной сопки. Американцы, вышедшие из Уссурки, напоровшись на партизанскую засаду, приняли бой. Но силы были на стороне морозовцев, действовавшими из-за укрытий. Американцы потеряли восемь человек убитыми. Со стороны партизан тоже были потери – погибло двое бойцов. Выбросив белый флаг, интервенты потребовали переговоров. В ходе которых договорились с партизанским командованием о прекращении огня и о своем дальнейшем нейтралитете. А партизаны, оценив боевую выучку  интервентов и их моральный дух, сделали вывод о том, что американцы - вояки не важные.

А диверсии на железной дороге продолжались. По заданию командования отряда на станции Шмаковка железнодорожниками, связанными с партизанами братьями, бывшими местными учителями Деркач, был остановлен товарный эшелон. По причине «неисправности» колесной пары был отцеплен и загнан в тупик вагон с продовольствием и мануфактурой. Связной отряда Наконечный сообщил об этом Думкину-Морозову. Командир отряда договорился со старостой Успенки, чтобы он собрал подводы, имеющиеся в селе. Разведчики без труда сняли приставленного для охраны к вагону японского часового. Оружие, обмундирование, крупа, рис, галеты, кожа и другие товары с помощью крестьян из села Авдеевка и Шмаковка перевозились в село Успенку. Часть продуктов питания была роздана семьям крестьян (вдовам и многодетным), а медикаменты, обнаруженные в одном из вагонов – сданы в медицинский пункт села Успенка.

В конце июня еще одна операция была проведена партизанами Свиягино-Лутковского отряда. На этот раз в районе расположенного в глубине тайги Свиягинского лесопильного завода, ранее принадлежавшего купцу Суворову. В первые дни боев на Уссурийском фронте  заводом - крупнейшим предприятием подобного рода в Приморье завладел американский пехотный батальон под командованием капитана Фентриса. Чтобы оградить свою военную часть от нападения, Фентрис направил письма в штабы ближайших партизанских отрядов с заверением о своем нейтралитете: “Еще раз заявляем, что мы не враждуем ни с кем, кроме тех, которые ставят своей задачей препятствовать работе предприятий, нами охраняемых, или разрушать их имущество. Вашим войскам не будем препятствовать, если они не нарушат эти условия. Свиягинская ветка и лесопильный завод находятся под нашей охраной, и поездам, которые ходят по этой ветке за лесным материалом, не должно быть оказано никаких  препятствий. Когда вы собираетесь прийти на станцию Свиягино, вашей дружеской обязанностью будет предупредить меня вперед, когда вы придете и с какими намерениями. Если начальники отрядов это сделают, тогда будет мне, возможно, сохранить мирное и дружеское отношение, которое до настоящего времени существует”.

Письмо было получено и бойцами Руслановского отряда. Его содержание ничего кроме смеха у партизан не вызвало. Решено было направить Фентрису дипломатичный ответ, в котором заверить, что партизаны настроены не менее дружественно и вовсе не склонны разрушать предприятия, принадлежащие русскому народу. А что касается посещения Свиягино, то партизаны не считают нужным предупреждать гостей о визите хозяев. Ведь и гости явились на русскую землю без всякого приглашения.

Прекрасно владевший английским языком Иван Гурко перевел русский текст на  язык Шекспира, и письмо было доставлено американцам. Фентрис был немало удивлен, получив из таежного села письмо на чистейшем английском языке.

Подданные Северо-Американских Соединенных Штатов, получившие в апреле  по так называемому железнодорожному соглашению под охрану участок железной дороги от Свиягино до ст. Уссури вдали от родины чувствовали себя не очень уютно. Живя на станциях, в железнодорожных вагонах они, как могли, налаживали свой быт. И хотя их досуг скрашивали женщины из Христианского союза американской молодежи и Христианского союза американских женщин (эту услугу прибывшие из-за океана, патриотически-настроенные американки оказывали так же и солдатам чехословацких войск), американские воины оказывали предпочтение русским женщинам. Изрядно выпившие (не смотря на запрет употребления спиртного) американцы требовали себе для развлечения от сельских старост русских девушек. Впрочем, не обошлось здесь и без светлых чувств: в метрической книге Авдеевской церкви имеются записи о бракосочетании восьмерых американских солдат, жителей Чикаго и Сан-Франциско, с русскими девицами. Замуж за американцев и чехов вышло и несколько молодых жительниц Успенки.

В начале июня американский отряд перебросили в Хабаровск, а лесопильный завод взяли под свой контроль японцы.

В это время в отряд поступило сообщение о том, что из Свиягино по ветке, связывающий лесопильный завод и станцию должен направиться поезд из восьми вагонов с японскими солдатами.

Партизаны, тщательно наблюдавшие за перемещением войск, узнав о приближении эшелона, решили устроить засаду. Вот как об этой операции, руководили которой С. Яровой и Т. Залуцкий, сообщала партизанская газета «Крестьянин и рабочий», опубликовавший оперативную сводку штаба партизанского отряда.

«Правый фланг 26 июня. Со Свиягино по Суворовской ветке вышел бронированный поезд в составе 8 вагонов с японцами. Дойдя до 13 версты, японцы стали выгружаться. Нами был подорван путь на 8 версте, а на броневик пущен с уклона тяжело груженый вагон. Ударом вагоны разбиты в щепки два бронированных вагона с японцами; судя по последовавшим взрывам и возникшему при крушении пожару, в вагонах находился большой запас гранат. Тот час после крушения броневик поспешно отошел обратно, обстреливаемый нашим отрядом”.

В тот же день груженые трофейными японскими винтовками и карабинами подвозы прибыли на базу в Степановку. Пополнившись оружием, отряд сумел принять в свои ряды новых бойцов.

Свиягино-Лутковской, а также Морозовский отряды становились все более грозной и  силой  в борьбе с интервентами и белогвардейцами на территории Крыловской, Успенской и Зеньковской волостей. Они входили в достаточно большое партизанское объединение под командованием Николая Костарева-Туманова. В это соединение входили действовавшие под Спасском отряды Борисова, Ивана Шевченко, староверческого отряда Пухарева и другие.

Крепло партизанское движение и по всему Приморью.

С 22 по 25 мая 1919 года в селе Анучино прошел первый повстанческий съезд Приморской области. На съезд прибыли представители большинства партизанских отрядов Приморьяю. От Иманского уезда на съезде присутствовал В.Е Думкин – Морозов, который был избран председателем. На съезде была предпринята попытка, взять под контроль все партизанское движение и подчинить его единому руководящему центру временному военно-революционному комитету, который должен находиться в селе Анучино. 

Все повстанческое Приморье должно было разделиться на четыре зоны: Сучан – Ольгинскую с центром в Сучан, Никольск–Уссурийскую, с центром в Анучино, Спасскую с центром в Яковлевке и Иманскую, центром которой должно было стать село Крыловка. Именно в этих центрах создавались районные штабы, которые руководили партизанскими выступлениями всей зоны. Но, к сожалению, план остался планом. Генеральное наступление японцев и разгром многих повстанческих отрядов (именно те события, которые в своем известном романе “ Разгром ” описал А. Фадеев) не позволили осуществить программу, намеченную съездом.

Продолжение:
Разгром

Категория: Гражданская война | Просмотров: 2039 | Добавил: serhio_deni | Дата: 16.04.2014 | Комментарии (0)

Иван Ефимович Гурко  был одним из последователей  известного идеолога анархизма князя Кропоткина. В1901 году после совершения нескольких террористических актов, спасаясь от преследования царской охранки, Гурко был вынужден эмигрировать за границу. Шесть лет прожил  во Франции, затем перебрался в Америку, в которой прожил десять лет.

После февральской революции в России весной 1917года он возвращается на родину. Совместно с другими анархистами (в частности с А.Черновым – Чернобаевым и В. Двигомировым) в начале июня перебирается в Уссурийский край, где, пользуясь славой старого революционера, борца с самодержавием выступает  на митингах, проповедуя идеи анархизма, призывая крестьян к установлению ассоциации общин мелких производителей, категорически отвергая всякую роль государства. Активно приступили анархисты и  к излюбленной ими экспроприации. Особенно заметным влиянием анархисты пользовались на военном судне «Печенега» и в некоторых ротах 4-го крепостного полка. Гурко и Чернов-Чернобаев созвали конференцию анархистов, на которой распределили Владивосток на участки, с тем, чтобы их отряды смогли провести ограбление магазинов и граждан в каждом из этих участков. Из-за бесчинств анархистов, в городе началась паника.

По поручению руководителя Владивостокского Совета К.Суханова члены Военной комиссии Совета под руководством А. Алютина явились на анархистскую конференцию, где заявили, что если анархисты от своих слов перейдут к делу, то встретятся с вооруженной силой, т.е. с отрядами красной гвардии, которые не позволят грабить город. Анархисты с угрозами закрыли конференцию и со свернутыми знаменами разошлись.

Когда произошло падение Советов, Гурко, как человек, наделенный определенным опытом, большими организаторскими способностями, умением завоевать авторитет в массах,  весной 1919 года принимает активное участие в партизанском движении.

Будучи по своей природе храбрым человеком Гурко мог решиться на самую отчаянную операцию, умело завершить ее. Он прекрасно знал английский язык, и, уходя в разведку, если нужно проникал в американские части, стоящие на станциях Свиягино и Шмаковка, выдавал себя за противника партизан и легко узнавал все, что нужно. Потом в его собственных хвастливых рассказах и рассказах других эти действия приобретали еще более авантюрную окраску. Смелость и находчивость Гурко преувеличивалась, и в глазах многих простаков он становился, чуть ли не легендарной личностью.

Нагловатая самоуверенность, умение щегольнуть  громкой и звонкой фразой, желание показаться остроумным добродушным малым, своим в доску «братишкой» или даже «батькой атаманом», который  может, как угодно обругать и даже унизить своего подчиненного и одновременно позаботиться о нем – все это подкупало безграмотных крестьян, составлявших большинство созданного Гурко отряда.  Они прощали  командиру и бесцеремонность в обращении с местным населением и бесконечные пьяные разгулы.

А выпить Гурко любил. И не протестовал, когда пили другие, Наоборот, перед началом  какой-нибудь  операции советовал желающим «хлебнуть для храбрости» А так как собственного спирта отряд не имел, его приходилось «реквизировать» у крестьян и китайских спиртоносов.

Бесцеремонности обращения с населением Гурко учил и своих подчиненных: «Жрать хочешь - сам  доставай! Зайди к богатенькому мужику и требуй: отдай, не то потеряешь! Реквизируй именем революции».

Ни на минуту не расставаясь со своим  американским кольтом, или как его Гурко ласково называл «мой кольтяра», командир-анархист (к тому времени уже подрастерявший свой революционный демагогический пыл) мог зайти в любую крестьянскую хату в незнакомом ему селе, положить свою  «кольтяру» на стол, и произнести с усмешкой насмерть перепуганной хозяйке: «Дай-ка, баба, что-нибудь вкусненького! Да водочки не забудь…»

Был у Гурко даже своеобразный девиз, который он любил повторять:

«Действуй, как жизнь указала: да здравствует водка да сало!»

Вместе со своими ближайшими друзьями: Хлыстом, Хлопитько, Никитченко, Гурко обложил своеобразной контрибуцией в виде спирта  и хорошей закуски хозяина мельницы в селе Антоновка  Халамендика – мужика зажиточного, но не кулака, управлявшегося  с мельницей своей семьей. На все попытки Халамендика воспротивиться произволу, Гурко отвечал одной и той же угрозой: «Расстреляю как кулака и контрреволюционного элемента». Но однажды, когда мельник заявил, что спирта у него больше нет,  Гурко, мучаемый жестоким похмельем, рассвирепел, и  ничего не добившись, устроил возле мельницы «суд» и собственноручно расстрелял ни в чем не повинного крестьянина.

А когда через несколько дней грозному командиру донесли о том, что священник из Антоновки неодобрительно отозвался о его  самоуправстве, то снова состоялся скорый «суд», священника обвинили в контрреволюционной пропаганде и в выдаче белоказакам двух партизан (через некоторое время партизаны живыми и невредимыми вернулись в отряд). «Суд» приговорил священника к расстрелу.

В отряде, особенно с появлением в нём бывших учителей и фронтовиков, постепенно зрело недовольство к Гурко. Не вызывало у партизан симпатии также и то что их командир повсюду возил с собой  молодую жену.

«Бабу с  собой возит, - роптали подчиненные Гурко, - самому за пятьдесят, старик можно сказать, а ей вдвое меньше. Ну и сидит эта пава на шее отряда. Что понравится, то и делает, любой партизан ей обязан прислуживать. А откажись – ого! – Гурко заставит!».

Вскоре на сходе партизан, Руслановского отряда, и крестьян окрестных сёл Гурко был смещён с должности командира, а затем исключён из партизанского отряда.

Попытки его создать новый отряд не удались, и он на долгое время исчез из поля зрения партизан. Но в феврале 1920 года бывший партизанский командир с группой бойцов  неожиданно появился в Имане. А когда начали формироваться регулярные части Народно-революционной армии, Гурко привёз из Владивостока приказ областного Военного совета о том, что он назначен на должность командира 3-го Иманского батальона, а затем и полка, состоящего том числе и из бывших успенских партизан. Кроме того, он сумел, каким то образом, достать для своего батальона обмундирование и вооружение.

Во время японской провокации 4-5 апреля 1920 года и наступления японских частей на Иман со стороны Спасска, батальон Гурко был отправлен на станцию Свиягино для прикрытия южного направления создавшегося Спасско-Иманского фронта. Но неожиданно Гурко снял свой батальон с позиции, оставив линию железной дороги открытой, и ушёл в сопки, якобы партизанить. Не забыл прихватить и часть имущества, эвакуированного из захваченного японцами Никольска-Уссурийского и находившегося на станции Свиягино, в том числе вагон хирургического инструмента, доставленного в Приморье из Петрограда. Ценные инструменты развезли по деревням, где им не нашли другого применения, как расчищать копыта лошадям.

Вот как о предательстве Гурко рассказывает в своих воспоминаниях И.М.Бочек, участник тех давних событий: «Наша подрывная команда подошла на разъезд Дроздов. Здесь мы встретили отряд анархиста Гурко, который должен был принять бой против японцев на станции Евгеньевка, но он уклонился от боевых действий. Бойцы отряда отдыхали в вагонах, а сам Гурко с приближёнными пьянствовал.

Через два дня на разъезд Дроздов приехал командующий фронтом А.Ф.Андреев (Копылов). Гурко по вызову не явился, прислал адъютанта, сообщившего, что «командир болен». Андреев с группой бойцов решил навестить «больного». Войдя в вагон, они увидели пьяного Гурко, наслаждавшегося граммофонной музыкой.

С помощью паровозных и кондукторских бригад вагоны  с бойцами отряда Гурко были отцеплены от трех штабных вагонов, а их командиру пришлось ехать без войска на Свиягино.

8 апреля для разоружения отряда Гурко на Свиягино заместителем командующего фронтом Иосифом Певзнером был отправлен 2-й Иманский полк под командованием Ефрема Ярошенко. Но так как бойцы Ярошенко прибыли поздней ночью во время проливного дождя, разоружить гурковцев не успели, а оставшийся на путях в железнодорожных вагонах батальон прицепили к своему составу и отправили в Иман.

Вскоре Иманскому ревштабу стало известно, что Гурко с частью бойцов обосновался в Бельцово. Сначала свои силы Гурко по прежнему именовал 3-м Иманским батальоном, а в последствии, после подписания русско-японского соглашения, объявил себя командующим вооруженными силами «Бельцовской анархистской республики». Пользуясь сложившимся к тому времени в центральном Приморье безвластьем, он взял под свой контроль территорию между Чугуевкой и Яковлевкой  с одной стороны  и Пантейлемоновкой  - с другой. Эту территорию Гурко разбил на  четыре района, во главе которых поставил верных себе людей: Левандовского, Никитченко, Хлыста  и Хлопитько

С интервентами анархисты уживались довольно мирно, заключив определенное соглашение. Вот что писал об этом в своих воспоминаниях один из бывших партизан Гурко: «В апреле 1920 года в Антоновку вошла группа японцев. Офицер самураев, завидев у колодца местных жителей, спросил на ломанном русском « А где мы можем встретить командира отряда Гуркова?» Через некоторое время на крыльцо вышел заспанный Гурко, и, играя кольтом, театрально произнес: « Вы ищете командира? Я командир!» Затем они уединились с японским офицером в штабе и расстались весьма довольными заключенным соглашением: анархисты Гурко не будут беспокоить японские гарнизоны, а интервенты не будут препятствовать грабежу местного населения.

В начале августа 1920 года в лапы Гурко попал Александр Фадеев. Будущий известный советский писатель, а в те годы  юный партизанский комиссар, носивший псевдоним Булыга, таёжными тропами пробирался  со своим товарищем Василием Темновым в Спасск и далее во Владивосток   из таежного села Ракитное, где после ухода партизан из Имана в тайгу был комиссаром пулеметной роты, попутно занимаясь редактированием батальонной газеты «Борьба». На подходе к селу Бельцово Фадеев и его товарищ были задержаны бойцами из отряда Гурко. Как «подозрительных элементов» задержанных заперли в сарай. Фадееву было из-за чего поволноваться: в своей таежной газете он не раз подвергал резкой критике анархистские замашки «батьки атамана». Зная крутой нрав и непредсказуемый характер Гурко от него можно было ожидать чего угодно. Но к счастью Фадеева в отряде Гурко оказалось немало бывших партизан, хорошо знавших Фадеева по совместному пребыванию в  отряде И. Певзнера, действовавшего осенью1919 года в районе Свиягино. В этот отряд 18-летний Саша Булыга (партизанский псевдоним Фадеева) был откомандирован главным партизанским штабом в качестве комиссара. Гурко приказал освободить своих пленников, атаман не стал препятствовать их дальнейшему продвижению и даже попытался уговорить остаться в своем отряде, обещая всевозможные блага.

Побывал в руках Гурко и его бывший соратник по Руслановскому отряду Т. Залуцкий.

Распоясавшийся атаман вел себя уже не как «боец революции», а как обыкновенный бандит - миловавший и каравший, грабивший и убивавший без суда. В селе Иннокентьевка по приказу Гурко был расстрелян местный активист Панченко. Крестьянина раздели и заставили зайти по пояс в озеро. Раздался залп десяти винтовок.  Бездыханное тело упало в воду (с той поры озеро носит название Панченково).

С гурковщиной было покончено только осенью1921года. Выполнили эту задачу регулярные части НРА и партизаны Яковлевского батальона. Главари анархистов Никита Хлыст и Иван Хлопитько были расстреляны, а  Никитченко удалось бежать. Исчез в неизвестном направлении главный «идеолог» приморских анархистов Чернов-Чернобаев. Сумел спастись от партизанского суда и бывший офицер Левандовский, в свое время претендовавший на роль партизанского лидера.

А жизнь дальневосточного батьки Махно оборвалась следующим образом: в окно дома Гурко, находящегося в селе Никитовка, партизаном Яценко была брошена граната (Гурко в свое время расстрелял родного брата Яценко). Погиб сам Гурко и его жена. Таким  печальным образом завершилась карьера партизана-анархиста Гурко. А бойцы из «республики» батьки Гурко были переподчинены командирам Спасского и Никольск-Уссуриского партизанских районов А.Борисову и А.Топоркову.

Но в начале 1919 года, когда в охваченном восстанием  против колчаковского и интервентского режима  Приморье начали набирать силу партизанские отряды,  Гурко, при всех его недостатках, являлся одним из наиболее грамотных  и авторитетных партизанских командиров. А, возглавляемый им отряд, одним из первых в Приморье начал вести активные действия  на Уссурийской железной дороге, и нападал на японские и  американские  гарнизоны.

Продолжение:
Партизанская война

Категория: Гражданская война | Просмотров: 1952 | Добавил: serhio_deni | Дата: 16.04.2014 | Комментарии (0)

Первый партизанский отряд в Успенской волости, по воспоминаниям бывшего партизана Владимира Гончаренко, был создан ранней весной 1919 года в селе Крыловка. Основателем отряда являлся один из бывших командиров Уссурийского фронта (фамилия не известна). Ранней весной 1919 года партизаны приступили к активным действиям. В середине марта отряд подошел к Шмаковскому монастырю, где находился небольшой белочешский гарнизон. Налет был совершен внезапно и принес партизанам успех. Но на помощь чехославакам пришли американцы, которые настигли партизан, отошедших в район Красной сопки. Разгорелся сильный бой. Силы были явно неравные. Потеряв нескольких  партизан  убитыми, отряд отошел в сопки в районе села Преображенка.

После поражения в отряде начался раскол. Часть бойцов, во главе с командиром выступала за то, чтобы покинуть Успенскую волость и отойти в район Хабаровска. Остальные партизаны не хотели покидать свои села.

В результате общий язык не был найден, и половина отряда, пройдя через весь Иманский уезд, влилась в партизанский отряд Зубкова, действовавшего в Хорском уезде, близ Хабаровска.

Оставшиеся бойцы, спустя некоторое время, влились в отряд, организованный Василием Евдокимовичем Думкиным, учителем села Марьяновка, одновременно исполнявшим в этом селе обязанности волостного старшины и писаря. После Февральской революции Василий Евдокимович, учитель села Федосьевка Иманского уезда,  был избран  уездным земством в Дальсовнарком и работал там в качестве комиссара продовольствия и земледелия. После падения Уссурийского фронта Думкин некоторое время находился в подполье в городе Свободный, а затем перебрался в село Марьяновка, где жила его сестра, бывшая замужем за местным священником.

В Марьяновке было проведено первое организационное совещание, на котором был организован вербовочный Совет, в который вошли Думкин (партизанский псевдоним – Морозов), бывший матрос, уроженец Марьяновки Николай Демин (По другим данным – Деменко, псевдоним – «Бычек»), бывший фронтовик, так же марьяновец Николай Игнатюк («Воробей»).

Партизанские организаторы направились по селам. Демин, которому был поручен куст Успенка – Ольховка -  Комаровка, получил значительную поддержку в Ольховке, там записалось в партизаны 36 человек. Но ушли с Деминым только 14, в том числе Максим Заболотный, Иван Линник, Григорий Москвич, Павел Голодный, Андрей Самойленко, Афанасий Приходько и другие. Все - бывшие бойцы Уссурийского фронта, вернувшиеся домой с оружием.
При выходе из Ольховки партизаны неожиданно натолкнулись на группу калмыковцев. Но ольховцы не растерялись, в белоказаков полетели гранаты. Воспользовавшись замешательством белогвардейцев, партизаны скрылись в придорожном лесу.

В Комаровке к партизанам примкнул бывший прапорщик царской армии Безпалько. В Руновке записалось в партизаны 18 человек, но в отряд ушел только Андрей Волынец. Остальные руновцы, возглавлял которых бывший фронтовик Степан Щербанюк (партизанская кличка «Кулеш»), согласились взаимодействовать с отрядом на таких условиях – они назначают сами себе командование, а по первой необходимости, получив приказ партизанского штаба, должны выступить.

В Антоновке в партизаны записалось 26 человек, но в этом селе у добровольцев было мало винтовок, и по этому в партизаны ушли только 6 человек. Активную работу в селах по агитации в отряд вели Елисей Волхань (Антоновка), Яков Стоцкий (Комаровка), Зиновий Ковальчук (Афанасьевка), Андрей Волынец (Руновка), Петр Жук (Степановка).

 По Марьяновскому кусту было сагитировано 58 человек. Желающих участвовать в сопротивлении колчаковскому режиму в Успенской и Марьяновских волостях было много, но не хватало оружия, и все же отряд был уже достаточно грозной единицей – более сотни вооруженных бойцов, многие из которых пошли закалку на фронтах Первой мировой войны.

В Марьяновке на первом партизанском Совете избрали командный состав отряда. Командиром единогласно был избран самый опытный и грамотный из всех  Василий Думкин-Морозов – прекрасный организатор, веселый, общительный, смелый человек. Помощником командира избран Деменко, командирами рот: Деменко, Андрей Лось (партизанский псевдоним – «Боевой»), житель Новорусановки Павел Подоба (псевдоним – «Казак»). Комиссаром был избран учитель села Дроздовицы Илларион Деркач. Начальник штаба - Николай Игнатюк. Штаб отряда было решено разместить в удобном для диверсий на линии железной дороги месте – в тайге, между селами Бельцово и Руслановка у подножия большой сопки. Затем штаб был перемещен в село Бельцово. В это время в отряде появился Иван Гурко, опытный революционер, по партийной принадлежности - анархист. Гурко был назначен помощником командира отряда, за ним закрепили села Руслановка, Бельцово, Афанасьевка, Руновка, Комаровка, Васильевка.

В отряде остро не хватало оружия. Было решено захватить его у американской охраны на разъезде Краевский. На разведку пошли Гурко, отлично знавший английский язык, его приятель Никитченко и еще двое бойцов. Часовых удалось удачно снять, но в это время происходила смена караула и разведчиков обнаружили. Завязался бой. На помощь партизанам пришла группа бойцов, находившихся в Комаровке, после короткой схватки разъезд был занят партизанами. Было захвачено 65 американских винчестеров и много патронов. Но двоих партизан американцам удалось захватить в плен. После переговоров удалось договориться обменять их на захваченного партизанами американского солдата в казачьем поселке Новорусановка. В эту ночь одновременно были взорваны мосты на Белой речке и между Свиягино и Краевским.

В один из мартовских  дней, отряд под командованием  Гурко  двинулся к станции Свиягино, на которой,   помимо колчаковцев,  находился  батальон американских  солдат. Поздно вечером отряд подошел к станционному поселку и разместился в избах, стоящих на его окраине. Мороз держался еще довольно сильный, партизаны, промерзшие и уставшие в дальнем переходе поев, устроились спать, выставив охранение.

О приходе партизан в Свиягино стало известно местному священнику, и он не преминул доложить об этом  американцам. Интервенты решили воспользоваться своим перевесом в силах и уничтожить отряд, застав партизан врасплох. И вот ночную тишину разорвали винтовочные залпы. Отстреливаясь, бойцы отряда прорвались сквозь окружение, и отошли в сопки. Не оказалось среди прорвавшихся сквозь кольцо интервентов, лишь одного партизана, Николая Мясникова, он был ранен в перестрелке и остался в одной из крестьянских хат.

Вот, что о его дальнейшей судьбе рассказали крестьяне, свидетели разыгравшейся в Свиягино трагедии: «Американцы ворвались в избу  и вытащили раненого партизана на улицу. Они подвергли Мясникова жестокому допросу, но ничего не добившись, зверски казнили: сначала отрезали ему уши, затем нос, руки, ноги - живого изрубили на куски».

Подобные зверства, творимые интервентами, не останавливали партизан. Об этом говорит еще одна операция, проведенная бойцами отряда Морозова.

В конце апреля партизаны совершили очередной налет на разъезд Краевский. После короткого боя с американским отрядом была порвана телеграфная и телефонная связь, уничтожено оборудование, а так же захвачено имущество из нескольких вагонов, стоявших на разъезде.

«Прошло несколько часов, - вспоминает партизан А.Ф. Яценко, - американцы, охранявшие линию железной дороги, догадавшись, что связь с Краевским прервана не случайно, снарядили поезд и отправили на нем  роту своих солдат. Овладев  разъездом, американцы начали чинить жестокую расправу над крестьянами и железнодорожниками. Всех попавших к ним в руки они беспощадно избивали резиновыми дубинками». Подобная участь ждала и жителей других сел Успенской волости, в которых активно действовали партизаны.

Задачей следующей, операции, проведенной партизанами, было взорвать мосты между Каулем и Шмаковкой, разрушить телеграфную связь между Каулем и Краевским. А также испытать на прочность американскую охрану станции Шмаковка, попытавшись отобрать у них оружие. Нападение проводилось силами всего отряда. На разъезде Кауль разгорелся скоротечный бой, в котором погибло два партизана. Были потери и со стороны американцев. Оружие было захвачено. Из села Авдеевка к партизанам присоединилось шесть человек с винтовками. На станции Шмакова был остановлен эшелон с обмундированием, мануфактурой.

Эти очередные богатые трофеи явились яблоком раздора среди руководства партизан. Гурко, как человек анархистских взглядов требовал разделить добычу. Позицию Гурко поддержан и Степан Шербанюк. Левый эсер Думкин и остальные члены штаба предлагали часть захваченного имущества раздать крестьянам, а остальные трофеи отправить на партизанскую базу. В результате партизаны не нашли общего языка и отряд раскололся. Часть отряда ушла с Думкиным в район Бельцово-Марьяновки, а другая осталась в районе Васильковки и Руслановки с Гурко.

Об Иване Гурко, ярком представителе революционных сил Приморья, фигуре колоритной  и, в тоже время  очень противоречивой, необходим отдельный рассказ.

Продолжение:
Дальневосточный батька Махно

Категория: Гражданская война | Просмотров: 1539 | Добавил: serhio_deni | Дата: 16.04.2014 | Комментарии (0)

Трудные дни настали для Приморья. Вторгшись на территорию Дальнего Востока, интервенты стали фактическими хозяевами экономики края, уверенно контролировали они и политическую ситуацию, складывавшуюся на тот момент в регионе.

Опираясь на свою военную мощь (к началу 1918 года общая численность войск интервентов достигла  более 150 тысяч американских, японских, английских, чехословацких, французских, китайских, румынских, польских, итальянских солдат и офицеров) интервенты захватили на Дальнем Востоке все важнейшие стратегические и экономические районы: Владивосток, Владивостокский порт, Сучанский рудник. Весной 1918 г. Интервентами был установлен жестокий контроль над Уссурийской железной дорогой. Американцы контролировали участок от Владивостока до Никольск-Уссурийского, а так же от ст. Свиягино до ст. Уссури, японцы контролировали  дорогу на участках Никольск-Уссурийский - Спасск, а так же от станций Губерово до станции Карымской.  Китаю достался участок от станции Уссури до станции Губерово.

Через Владивосток из США и из стран Антанты  хлынул поток оружия и боеприпасов  для армии Колчака, на которую империалисты  возлагали тогда главную надежду, как на надежную силу борьбы против Советской власти.

Вооружая и снабжая белогвардейцев, американцы стремились, помимо политических целей, извлекать из этого прямые для себя выгоды. Они грабили оккупированные районы, выбрав основными объектами наживы угольные копи, золотые прииски.  Разграбляли пароходства, порты, промышленные предприятия, воинские склады, опустошали лесоразработки, рыбные запасы. Реквизировали 12 судов Доброфлота., прибрали к рукам единственную на Дальнем Востоке радиостанцию, располагавшуюся на Русском острове, «выкачивали» как могли  у белогвардейцев золотой запас России, захваченный Колчаком  в августе 1918г. Из Дальневосточных портов беспрерывно шли суда с награбленным добром. Например, только за 3 месяца 1919 года американцы вывезли более 3 миллионов шкурок ценной пушнины, 14 миллионов бочек сельди.

В оккупированных районах наглые янки пытались привить населению «американский» образ жизни. Под видом содействия культурному развитию русской молодежи, американские агенты пытались привлечь ее в различные союзы и организации: «Русский скаут», клуб Маяк, открытый американским христианским союзом молодых людей. Очень активно начали действовать на территории Приморья различные  религиозные секты.

Впрочем,  после падения Уссурийского фронта  в стане интервентов сложились не простые взаимоотношения. Японцы, как самая внушительная сила, перехватили инициативу и  стали вести себя, как хозяева. Они не совещались с союзниками и не сообщали им о передвижении своих войск, пока оно не свершалось. В ответ на все замечания, сделанные представителями союзников отвечали, - «Мы оккупировали Сибирь, и имеем право делать все, что угодно». Японские солдаты и офицеры невежливо обращались с чехами, стараясь всячески их унизить. Не видя в англичанах серьёзных соперников, намекали, что им здесь делать нечего: « Чего вам здесь нужно? Когда домой?». Но наивысшее презрение они оказывали русским. Как воспоминал полковник Уорд, он не раз был свидетелем тому, как грубо, а порой и жестоко японцы обращались с русскими людьми, их избивали, сталкивали с железнодорожных платформ. На глазах Уорда японский часовой ударил в спину прикладом русского офицера, в другом случае рядовой японец в присутствии офицера избил хорошо одетую русскую женщину. 

Японцы не отставали, а порой превосходили своих союзников по разбою на чужой территории. Они опустошили Владивостокский порт, разграбив  его склады. Японцы скупали русские товары за бесценок и перепродавали в Японии другим союзникам для обратного ввоза в Россию. Нагло, чувствуя себя полноправными хозяевами,  они вели себя и в селах, вблизи которых стояли японские гарнизоны.

Красноречиво поведение японцев в оккупированных селах  характеризует обращение Гондатьевского сельского Общества, Веденской волости, Иманского уезда,  в  уездную управу, по поводу воровства  и других бесчинств японских солдат: «Просим вторично обществом Иманскую уездную земскую управу ходатайствовать, перед кем это следует, что японские солдаты, охраняющие  мосты между станциями Иман и Губерово, Уссурийской Ж. Д.,  наносят  нахальный воровской вред, ломают замки, забирают все ценное и понравившееся, стреляют в людей в страх,  дабы не мешали воровству куриц, яиц, молока, хлеба, сахару, чая, спичек, сала, ножей, кружек, и казенных вещей, которые,  привезены с германского фронта и принесены красноармейцами,  дробовые ружья и порох, капсюли. Это все  забирали японские солдаты, кроме того, требуют вещи, которые им не нужны, а просто нравятся, раскрывают сундуки, ломая замки последних, гоняются за женщинами, требуя невозможного и позорного для русского человека, и мы дошли до крайне бедственного положения, которое не ожидали со стороны японского народа. Очень просим японское консульство прекратить насилия и нахальство со стороны японских солдат, в чем и расписуемся».

Бесчинства, творимые японцами на российской земле, вынудили военного начальника Приамурского края генерал-лейтенанта Иванова-Ринова обратиться 1 ноября 1918 года к генералу Отани с гневным письмом следующего содержания: « Ваше превосходительство! За последнее время ко мне поступает много жалоб от населения, так и от лиц воинского звания на самоуправные действия японских войск…а некоторые факты как бы принимают вполне определенную окраску игнорирования суверенных прав России с подчеркиванием того обстоятельства, что вашим войскам внушено, что этот край больше не принадлежит России…  Такое мнение складывается у населения…»

Если империалисты Антанты делали ставку на режиме Колчака, Японское правительство все свои надежды возлагало на своих ставленников, атаманов Семенова и Калмыкова, которые развязали, поистине, кровавые диктаторские режимы на контролируемых ими территориях, Оказавшийся в городе Хабаровске  атаман Уссурийского казачьего войска Калмыков, сделал убийства и грабежи повседневным явлением. По КВЖД Уссурийской, Амурской и Забайкальской железным дорогам курсировали печально известные калмыковские «поезда смерти», выкрашенные в желтый цвет – цвет лампасов, носимых уссурийскими казаками.


Бронепоезд «Атаман Калмыков»

Вот что о зверствах, творимых в «походных гауптвахтах» атамана, рассказывал один из его бывших узников, случайно оставшийся в живых: «Пороли бычьими плетями без счета и избитые места поливали кипятков и посыпали солью. Протыкали шомполами мягкие места тела…

Все, что могло придумать воображение садиста-калмыковца, было пущено в ход. В клетках стоял трупный запах, изрубленные части тела гноились и кишели червями…»

С сентября 1918 года по февраль 1920 г. атаман-палач только в Хабаровске замучил страшными пытками и расстрелял свыше 5 тысяч человек.

Не уступали Калмыкову и колчаковские власти: по приказу генерала С.Н.Ррозанова, сменившего  летом 1919 года П.П.Иванова-Ринова, за 2 месяца  во Владивостоке было расстреляно 600 человек. Всего на Дальнем Востоке от рук белогвардейцев погибло свыше 50 тысяч чел.  Во Владивостоке и Никольске-Уссурийском тюрьмы,  рассчитанные на 500 человек, были забиты до 3-5 тысяч  узников, содержавшихся в нечеловеческих условиях.

Сохранилось красноречивое высказывание о колчаковском режиме командующего в 1918-1919 годах американским экспедиционным корпусом на Дальнем Востоке генерала Вильяма Гревса: «Я сомневаюсь, что бы можно было указать за последнее пятидесятилетие какую-либо страну в мире, где убийство могло бы совершаться с такой легкостью и с наименьшей боязнью ответственности, как в Сибири во время правления адмирала Колчака».

Режим неприкрытой военной буржуазной диктатуры, осуществлявшейся Колчаком и его ставленниками при активной поддержке интервентов, углубляющаяся хозяйственная разруха, рост безработицы, понижение реальной заработной платы рабочих, невообразимые грабительские налоги и прочие поборы с крестьян и рабочих, голод в городах и многих селах, преследования за сочувствие большевикам, и особенно развернувшаяся в первых числах декабря 1918 года и продолжавшаяся беспрерывно в 1919 г. мобилизация в колчаковскую армию, заставили жителей Приморья подняться на путь активного сопротивления колчаковскому режиму и интервентской оккупации.

В городах начало активизироваться забастовочное движение и саботаж на промышленных предприятиях. Например, рабочие типографий города Владивостока с целью препятствия выпуска белогвардейских газет преднамеренно путали шрифты, искажали текст, затягивали набор. Подобные действия типографских рабочих заставили Верховного уполномоченного на Дальнем Востоке генерала Хорвата обратиться с просьбой к настоятелю Шмаковского монастыря, в котором была своя, современнейшая по тем годам типография: «Ко мне обратилась редакция газеты «Приморская жизнь», издающейся во Владивостоке. Прошу не отказать в Вашем благословении отпустить в город для работы братьев наборщиков, по возможности 14 человек. Братья наборщики будут помещены с удобствами и изолированы от мирских людей».

Весной 1919 года в таежных районах Приморья из бывших бойцов Уссурийского фронта,  владивостокских подпольщиков и крестьян ближайших деревень, начали создаваться первые партизанские отряды, которые в отличие от отрядов самообороны, стихийно возникших осенью 1918 года на различных территориях Приморья (в том числе в Спасском и Иманском районах), заявили о себе, как реальная сила в борьбе с белогвардейцами и интервентами.

Еще 21 декабря 1918 года большевики провели совещание представителей партизанских отрядов Сучанской,  Цемухинской и Майхинской долин. Партизаны избрали повстанческий штаб по руководству вооруженной борьбой. Штаб установил связь с Владивостоком, Ольгой, Никольск-Уссурийском, Иманом. Он стал фактически первым штабом партизанских отрядов Приморья.

Базой развертывание партизанского движения стал Ольгинский уезд, в котором в силу  удаленности от центральной железнодорожной магистрали и основных центров сосредоточения интервентов, весь период интервенции и гражданской войны продолжали свою деятельность Советы.

В феврале 1919 года сучанские партизаны обратились к населению края с призывом «помочь Советской стране свергнуть «палача-Колчака». Этот призыв нашел горячую поддержку. Февраль – март 1919 года отмечен в Приморье подъемом партизанского движения. В результате восстания на Тетюхинском руднике 22 февраля в течение нескольких суток рудник и побережье Ольгинского уезда были освобождены от власти колчаковцев и интервентов.

В конце марта 1919 года в селе Фроловка, Ольгинского уезда, состоялся съезд командиров партизанских  отрядов, который избрал Временный военно-революционный штаб партизанских отрядов, координировавший в последствии действия всех отрядов юга Приморья. Для активизации партизанской деятельности в уездах, прилегающих к линии железной дороги, штабом были направлены в центральные районы Приморья отряды под командованием Певзнера, Туманова, Ширямова и др.

К 1 мая 1919 года на значительной территории Ольгинского уезда и части соседних волостей Никольск-Уссурийского и Иманского уездов колчаковская власть была свергнута и восстановлены Советы. Но большая часть Приморья и Приамурья томилась под гнетом интервентов и озверевшей атаманщины.

Продолжение:
Таежная армия

Категория: Гражданская война | Просмотров: 1473 | Добавил: serhio_deni | Дата: 16.04.2014 | Комментарии (0)

«Несмотря на роспуск Уссурийского фронта, настроение у нас  было боевое. После митинга мы знали, что нам предстоит делать на местах, и были уверены в нашей победе», - вспоминали наши земляки, бывшие бойцы уссурийского фронта, - путь к дому был труден. Из Хабаровска уходили группами по 15-20 человек, Сначала ехали на вагонетках, но это в то время было опасно. В районе разъезда Снарск выслали разведку, в которую вызвались Дмитрий Роташнюк, Семен Лакоза и Федор Чащевой. На подходе к разъезду наши разведчики наскочили на конную разведку Калмыкова. Всех наших ребят расстреляли на месте. Мы решили идти дальше вдоль линии железной дороги. По пути встретили крестьянина со снопами, который предупредил: «Куда идете? Там уже 20 человек ваших японцами убито». Он показал нам ближайший путь к лесу, а двоих больных Кононенко Григория, Гирия Федота, как  сыновей, взял с собой в деревню, где они прожили месяц и, поправившись, одновременно с нами прибыли в село Ольховка. Разделившись на группы, мы укрылись в сопках. Продуктов у нас было всего дня на три.   В тайге блудили, питались виноградными листьями, да калиной.

В один сентябрьский день мы выслали разведку, которая обнаружила пасеку, находившуюся в лесу недалеко от станции Розенгартовка. Увидевший нас: ободранных, исхудавших, пасечник, у которого сын был таким же, как и мы красногвардейцем, даже прослезился. Он покормил нас, а мы за это помогли ему убрать урожай пшеницы, убили двух медведей, разорявших ульи на пасеке. Старик достал нам продуктов на восемь дней, договорился с одним местным охотником, чтобы он проводил нас до переправы через реку Бикин, в обход казачьих поселков. Снова тайга, сопки, блуждание.  Да и проводник оказался неудачным, он сам заплутал. Прошло восемь дней, у нас закончились продукты. Силы нас покинули. Еще десять дней мы шли, питаясь подножным кормом. Как-то Константин Черноус предложил взобраться на вершину сопки и осмотреть окрестности. С высоты мы увидели станцию Бикин. Определив путь своего движения, мы подошли к одной из заимок одного бикинского богатого казака. Он встретил нас бранью и наотрез отказался дать нам продуктов. Пришлось его арестовать, а затем и расстрелять, так как если бы мы его отпустили, он мог бы нас выдать. Мы нарыли на заимке картофеля, наломали кукурузы.  Перебив голод, отправились в дальнейший путь. На второй день мы добрались до поселка под Бикином. Он был казацким, где стояла охрана. Но и там были наши люди. Помочь нам переправиться через Бикин вызвалась одна местная девушка, отец и брат которой были в красной гвардии. Девушка указала нам путь к удобному месту переправы. При подходе к реке мы неожиданно натолкнулись на японцев, залегли в кустарнике. Японцы прошли мимо, не заметив нас. Вышли к Бикину, залегли в прибрежных кустах. Ближе к ночи нас разыскала молодая казачка, которая доставила нам лодку и принесла продуктов. Дождавшись темноты, мы переправлялись по три человека. Другая наша группа тоже нарвалась у реки на японский разъезд. Они  переправились через Бикин, сделав плот и поплыв по течению реки – в противоположную от японцев сторону.

После переправы через Бикин мы пересекли линию железной дороги, прошли еще двое суток и пришли к станции Губерово. Обосновались в районе водокачки, где не было охраны, подкрепившись провели совещание на котором решили разделившись еще на более мелкие группы, чтобы незаметно добраться до своих сел, пробираться дальше в обход Имана по тайге.

Затем шли по деревням, крестьяне приветливо нас встречали, снабжали питанием, отдыхом в тепле. Когда наша группа (Афанасий Приходько, Авраам Караев, Дмитрий Сахно, Петр Гнетецкий)  в начале ноября дошла до села Уссурка, при выходе из леса мы обнаружили идущих к нам навстречу японцев. Мы укрылись в мелком дубняке. Петр Гнетецкий, оказавшийся ближе всех к неприятелю не мог бежать – сильно натер ногу, он залег в густой лозняк, а затем по оврагу переполз к нам. Японцы невдалеке сели обедать, а мы вынуждены были лежать, не шелохнувшись, на земле,  а в случае чего, решили не сдаваться. У каждого  была винтовка, на всех было 200 патронов и  9 гранат. Но все обошлось. Японцы, пообедав, спокойно удалились, а мы взяли курс на Успенку.

От Успенки Приходько и Сахно отправились в Ольховку. В Ольховке вместе с семьей в то время находился бывший царский офицер, жандарм со станции Шмаковка   Петр Нестерович    Заволошин. Увидев нас, он потребовал сдать винтовки. Но мы, встретив его вечером, задержали, собрали на  сходку стариков. Приходько вынес решение от всех бывших красногвардейцев и жителей села: «Оставить Заволошину и его семье жизнь, если он не выдаст никого белогвардейцам». Жандарм выполнил наше требование и свое обещание сдержал. Семью его отпустили во Владивосток, а его самого задержали в Ольховке. Позже и он уехал. До ольховчан  в последствии дошел слух  о том, что Заволошин бросился в бухту и утонул, не перенеся удара, как офицер, нарушивший честь мундира …».

Красногвардейцы, вернувшиеся в свои села, несмотря на сложившееся в то время безвластие, все же были вынуждены во избежание ареста покинуть свои дома и зиму прожить на заимках, где были хаты.

Порядок на хваченной белогвардейцами и интервентами территории на первых порах поддерживался оккупационными властями. После занятия Хабаровска адмиралом Отани, как главнокомандующим всеми вооруженными силами на Дальнем Востоке было отдано предписание  полковнику Уорду взять на себя управление железной дорогой и округами по обе стороны от неё на 50 верст в глубину между Спасском и Уссури включительно. В задачу Уорда ставилось: « …оберегать путь и управлять округом для поддержания свободного движения по путям сообщения. Избрать Спасск местом пребывания и приготовить зимовку. Завязать отношения со старыми властями…»

Английский полковник с подобающим офицеру рвением принялся выполнять указание начальства. В сопровождении личного конвоя он проводил время в поездках по деревням и заимкам подответственного ему района.

 Как вспоминал сам Уорд, он ставил посреди улицы стол и с помощью приходского священника и старосты местного общества выслушивал и разбирал общественные и частные препирательства, начиная с угроз и оскорблений личности до прав владения и занятия хутора (переводчиком Уорду служил его адъютант подполковник Франк, знавший русский язык).  «Бравые «Томми», стоявшие за мной со штыками, - писал в своих воспоминаниях Уорд, - ставили мои приговоры без всякого сомнения. Я придал одно или два дела законному суду, но стороны высказались за немедленное решение. Трех убийц предал уголовному суду, который создал с одним старым русским офицером в качестве председателя. Но тот был так напуган перспективой произнести подсудимым смертный приговор, что я был вынужден отослать их в другой округ…»

Слух о появлении в волостях, хоть какой ни было, власти распространился среди жителей сел, что появилось такое огромное количество желающих обратиться с жалобами к «англицкому полковнику «Ворпу»», что дало повод Уорду сделать вывод о том, что русские крестьяне - большие сутяги. 

Продолжение:
Нет контрреволюции и интервенции!

Категория: Гражданская война | Просмотров: 1477 | Добавил: serhio_deni | Дата: 16.04.2014 | Комментарии (0)

29 августа линия фронта установилась севернее Имана. Красные части пытались закрепиться на высоком берегу Бикина, но в тылу советских войск появились мелкие, немногочисленные казачьи отряды. Дальсовнарком приказал  главнокомандующему фронтом отводить войска к Хабаровску.

Повсюду на оставленных красными частями территориях устанавливался жесточайший режим белого террора. Не  менее белогвардейцев преуспевали в расправах, чинимых над мирными жителями и японские оккупанты.

Во время отступления советских войск  трагически сложилась судьба правой обходной колонны под командованием Г.Шевченко. Поздно извещенный об отходе, отряд, состоящий из четырех вооруженных пароходов, удачно прошел Сунгач и вышел на Уссури, но у станицы Ильинка  попал в калмыковскую засаду. Во время обстрела с берега  погибли капитан и рулевой флагмана. Из-за прибрежных кустов нападавших не было видно, отстреливались наугад. После 30-ти минутного боя катера вышли из зоны огня. Во время обстрела погибло 27 бойцов, 60 красноармейцев были ранены, в том числе  тяжелое ранение получил начальник штаба флотилии Владимир Иванович Радыгин. В станице Венюково флотилия пристала к берегу, убитые были похоронены, а суда поправив повреждения и, взяв топливо, двинулись к Хабаровску, куда прибыли 28 августа. Раненого Радыгина доставили в Хабаровский военный госпиталь, где он был позднее захвачен калмыковцами, и после мучительных допросов и отказа перейти на сторону белых, зверски замучен.   

К концу августа 1918 года военная обстановка на Дальнем Востоке резко ухудшилась. В Забайкалье практически перестал существовать Даурский фронт, где   под натиском чехословацких войск и казачьих отрядов атамана Семенова отступала армия Лазо.

Становилось очевидным, что  вследствие огромного превосходства объединенных сил белогвардейцев и интервентов, остановить их натиск или разорвать вражеские фронты было невозможно. Советские войска на Дальнем Востоке, которых из 12000 дошло к Хабаровску не более 1200,  оказались в огненном кольце. В Приморье и Приамурье находилось 72 тысячи солдат японских войск:,  9 тысяч американских, 8 тысяч английских, 6 тысяч канадских, 14 тысяч чехословацких и 9 тысяч «технических отрядов» США – всего более 100 тысяч человек.

С 25 по 28 августа в находящемся в осадном положении в городе Хабаровске проходил пятый чрезвычайный съезд трудящихся (Советов) Дальнего Востока, на котором перед  297делегатами съезда, большинство из которых прибыло с фронта, выступил председатель Дальсовнаркома  Александр Краснощеков. Вот, что о его выступлении рассказывал участник съезда Тимофей Залуцкий:  «Начал Краснощеков с оценки международного положения, связав его с судьбой всей страны и Дальнего Востока, рассказал о высадке английских, американских  и других войск в Мурманске, Архангельске, во Владивостоке.

«За армиями Антанты идут белогвардейцы, - говорил он, -  они уничтожают Советы и создают собственные «правительства», не считаясь с волей народов. К корпусу чехословаков, поднявшему мятеж  от Пензы до Владивостока, также примкнули контрреволюционеры. Эти силы захватили огромные территории на Волге, на Урале, в Сибири. Мы совершенно отрезаны от центра страны и находимся на маленьком острове, который все уменьшается. Японские белогвардейские войска подходят к Хабаровску. Надо прямо сказать – город удержать мы не в состоянии. Главное сейчас сохранить силы! Мы должны уйти в подполье, затаиться и ждать! Время покажет, что мы правы. Крестьяне поймут, что им нужны только Советы. И когда поднимется весь народ, когда начнется партизанская борьба, мы вновь поведем массы к новой победе».

По результатам работы съезда была принята резолюция, в которой выражается резкий протест против разбойного вторжения интервентов: «Ни одной пяди своей социалистической родины не уступим без боя!  Если же под напором огромных вражеских сил мы должны будем отойти от теперь уже занятых нами позиций, то сделаем это лишь в последнюю минуту с проклятиями на устах и для того, что бы собравшись со свежими силами, вновь ринуться на обнаглевших врагов».

Бойцы особого казачьего отряда Калмыкова во время занятия Хабаровска 4 сентября 1918 г.

30 августа началась эвакуация войск и ценных грузов в Амурскую область. Но не всем удалось прорваться в еще не занятый японцами Благовещенск и далее в Зейский горный округ, где планировалось создать военную базу и постараться удержать этот район.

Флотилия под командованием Г. Шевченко, состоящая из и 14-ти пароходов, 500 бойцов при 15 орудиях  была подвергнута обстрелу с левого берега Амура. После того, как в результате боя, продолжавшегося до сумерек, огнем белоказацкой артиллерией было потоплено несколько пароходов, и потеря в живой силе составила более 100 человек, часть  уцелевших  кораблей пристала к китайскому берегу. По приказу Шевченко суда были сданы китайским войскам, а орудия были утоплены в Амуре. Другая часть судов под командованием Щепетнова и Семикоровкина попыталась прорваться вверх по реке. Пароход «Инженер» принял на борт раненых и поднял флаг красного креста.

К концу августа Уссурийский фронт пал. 4 сентября отряд атамана Калмыкова, которого японцы для создания видимости «освободительной войны» пускали впереди собственных войск, вошел в покинутый красными Хабаровск. За Калмыковым не замедлили явиться и японские батальоны.

Часть войск Уссурийского фронта и остатки советских отрядов Забайкалья сосредоточились в районе Благовещенска, Свободного и Зеи, где было решено организовать военные базы в верховьях Зеи, Селемджи и Буреи и там держаться до прихода советских войск из Центра. ( Удержаться и в этих районах в последствии не получилось – японцы опередили красногвардейские отряды. При помощи местных контрреволюционеров, захватив мосты через Зею и разгромив идущий вверх по реке из Благовещенска караван судов с ценными воинскими грузами и живой силой. Очень много красногвардейцев погибло, и было захвачено в плен. Оставшиеся разрозненные отряды ушли в тайгу. Часть в восточном, часть в западном направлении). 

И все же свою миссию, по мнению главкома, Уссурийский фронт выполнил «Его целью вспоминал в последствии Сакович,- было задержать как можно более чехословаков, белогвардейцев и интервентов, которые не  смогли подать своевременной помощи чехам, выступившим на Урале и на Волге. Тем самым мы способствовали победе Красной Армии на Урале в надежде, что она потом спасет и нас. Враг был задержан на 2,5 месяца. Красная Армия Приморья успела за этот срок окрепнуть, организоваться, отвоевать обратно Кауль и гнать чехов обратно». 

Как вспоминал в последствии житель села Ольховка, бывший боец Никольск-Уссурийского фронта, а затем партизан Г.В.Москвич, 3 сентября перед отступающими частями Красной Армии на митинге, проходившем во дворе Хабаровского Совета, выступил председатель Дальсовнаркома Краснощеков, он сказал: «Уссурийский фронт распускается. Красногвардейцы должны возвращаться домой с оружием, и организовать партизанские отряды, а мы с отрядами Красной Армии будем держать фронт за Амуром». «На митинге, – вспоминал, еще один  житель села  Ольховка Афанасий Дмитриевич Приходько,- также выступил всеобщий любимец, бравый, стройный товарищ Караич, по кличке «Стенька Разин». Он призвал вести беспощадную партизанскую войну с белогвардейцами, японцами и американцами: «Идите в свои села и поднимайте народ на борьбу, жгите и пускайте под откос японские эшелоны.    Взрывайте мосты,  уничтожайте живую силу и технику врага».

Продолжение:
Домой с оружием

Категория: Гражданская война | Просмотров: 1676 | Добавил: serhio_deni | Дата: 16.04.2014 | Комментарии (4)

Паническое отступление белочехов и белогвардейцев, неудачные действия пришедших на помощь им разрозненных отрядов интервентов — все говорило о ближайшем разгроме войск мятежников. Так бы, вероятно, и произошло, если бы на Уссурийский фронт не двинулись эшелоны хорошо обученных, отлично вооруженных регулярных японских войск.
 


Японцы, наблюдая за действиями в Приморье американцев, вечных соперников страны Восходящего солнца в экспансии на русском Дальнем Востоке, поторопились собрать свои еще более внушительные силы. Буквально несколькими днями спустя после высадки американского Миддльсекского полка во Владивостоке высадилась 12-я пехотная японская дивизия, которая, не ожидая приведения в боевую готовность, сразу же выдвинулась на фронт. Впрочем, японцам из-за стачки, организованной железнодорожниками, от Владивостока до Никольска-Уссурийского пришлось добираться пешим порядком, что несколько оттянуло их выступление на фронте. Командующий дивизией генерал Оой своей главной квартирой избрал Никольск-Уссурийский, а начальник штаба генерал Танака занял позицию у Свиягино. «Принимая это решение (о вступлении в боевые действия), — объявляло Токио, — японское правительство по-прежнему исполнено желания развивать прочные дружественные отношения, и остается верным своей политике уважать территориальную целостность России и воздерживаться от какого бы то ни было вмешательства в ее внутренние дела».
Японское верховное командование заботливо снабдило японских солдат, готовившихся к экспедиции в Сибири, русскими словариками, в которых против слова «большевик», объясненного как «барсук», значилось: «подлежит истреблению».
Генерал Оои сразу же установил свой штаб в Никольске-Уссурийском, его начальник штаба, генерал Канака, занял свое место за линией союзных воск на Свиягино, используя их в качестве прикрытия для развертывания частей дивизии. Японцы приняли на себя все командование войсками интервентов.

Майор Пишон сообщил Уорду о том, что он позвонил японскому генералу в Никольск, описав новую ситуацию на фронте, и попросил его выделить достаточно сил в район Свиягино, чтобы помочь союзникам. Чуть позже Пишон доложил, что японский командующий попросил командующих Союзными войсками приостановить отход с позиций. Сам он обещал выдвинуться с батареей артиллерии и одним батальоном пехоты, чтобы восстановить позиции на Антоновке на правом фланге. И что союзники не должны были беспокоиться об исходившей оттуда опасности.
В результате этого сообщения Уорд приказал бойцам батальона повторно занять свои старые позиции, а к 9.30 англичане выполнили приказ японского командира.
Вернувшись на старые позиции, англичане попытались выяснить направление движения японских батальонов, чтобы осуществлять в случае необходимости взаимодействие с ними. Но к полному своему удивлению они вдруг выяснили, что японцы не начали выдвижения с исходных позиций, и даже не собираются этого делать, и что Союзные войска должны сами позаботиться о собственной безопасности. Но отход за линию японских войск предполагал отказ от дальнейшего участия в операции.
Первое обещание помощи и ее отмена поставило союзников в чрезвычайно опасную ситуацию. Они уже оставляли свои позиции один раз, и ничего, кроме отсутствия бдительности со стороны их противника, не помешало им вновь занять их без боя. Но все их маневры должны были замечены, и хотя противник не понимал их, но если он не воспользоваться всеми полученными преимуществами в первом случае, то это не означает, что в этот раз он позволит англичанам уйти так же легко. Уорд и его офицеры склонны были считать, что они были принесены в жертву, чтобы дать свободное поле для маневра японских войск или для иных целей, которые они не могли понять.
Посовещавшись, Уорд и Пишон пришли к выводу, что возложенное на них доверие со стороны японского командования предполагает и определенные усилия с его стороны. Если бы британские или американские войска развертывались в тылу союзников, они бы не задерживались, так помощь с их стороны была нужна незамедлительно.

В это время левый обходной батальон Шевчука в составе роты хабаровских грузчиков, китайских и корейских рот, а так же группы большевиков-агитаторов не успел выйти в назначенный район, задержавшись на переправах, и увлекшись формированием новых отрядов. Тем самым Шевчук потерял связь с фронтом. Сакович приказал выделить новый отряд из группы Флегонтова и направить его в обход станции Свиягино для того, чтобы взорвать мост в тылу у противника и захватить его бронепоезда.
Так как от Шевченко и Шевчука сведений не поступало, Штаб фронта в это время стал держать курс на медленное наступление в центре и на более длительную оборону, чтобы дать возможность обходным отрядам Шевчука, Флегонтова и Шевченко нанести удары врагу слева и справа. Но скованность белых на главных позициях понуждала к активности и красные отряды.
20 августа центральная группа войск красных, двигавшаяся вдоль железной дороги, с целью отвлечь внимание противника и тем самым облегчить продвижение обходным отрядам, повела фронтальное наступление на Краевский, Комаровку поддержанное сильным огнем 8 бронепоездов.
Красные в течение сорока восьми часов отремонтировали мосты и прочие коммуникации, и их бронепоезда осторожно выдвинулись к Краевскому.

Чтобы предотвратить угрозу обхода колонны красных, батальон чешской пехоты переместился из Свиягино к Антоновке, тем самым прикрыв тыл отходящих к Духовскому войск союзников, которые решили создать близ этого села новую линию обороны, позволившую подразделениям 12-й японской дивизии на Свиягино продолжать их развертывание за спиной у союзных войск, и если красные продолжили бы свою тактику глубокого обхода, то им пришлось бы, волей или неволей, вступить в бой с японцами. Что, впрочем, и произошло в дальнейшем.
С прикрывавшими отход войск бронепоездами англичан произошла ожесточенная артиллерийская дуэль, которую благодаря большей численности орудий выиграли красные. Матросы с «Суффолка» прежде чем их бронепоезд отошел к Духовскому, взорвали мост и испортили достаточное количество железнодорожного полотна.
Красногвардейцами у разъезда Краевский были взяты в плен трое французских солдат, находившихся в ночном патрулировании (капрал Валентин Габриэль и рядовые Жозеф Август и Жюльен Рагио) и один британский солдат.

Первые серьезные столкновения красных отрядов с британцами произошли на левом фланге фронта, у села Комаровка, где был разбит находившийся в арьергарде британцев батальон шотландских стрелков. Шотландцы отступая, оставили на поле боя убитыми 82 человека. Алексей Флегонтов писал своим бывшим коллегам в Хабаровский учительский дом: «Всем, всем! Всем друзьям и товарищам! Весело у нас на фронте. Вчера разбили какую-то часть иностранцев. Они, удирая, побросали убитых и раненых в коротеньких клетчатых юбках. Мои красноармейцы еще сегодня ржут над новыми войсками, примеряют юбки. Приезжайте, девчата, человек около сотни оденем. Шерсть добрая, английская…».
Командование Уссурийским фронтом в очередной раз убедилось, что против советских войск действуют объединенные силы союзников. Сакович срочно уведомил об изменившихся обстоятельствах Дальсовнарком, который первоначально скептически относился к возможности выступления союзных частей. Но пока что Союзные отряды, по воспоминаниям полковника Уорда, терпели неудачу за неудачей из-за несогласованности, неналаженности командования, соперничества между командирами.
А отряды красной армии продолжали вести фронтальное наступление на Духовскую и Зеньковку. Броневики союзников стояли перед мостом у Духовского, часть их пехоты отступала на Свиягино, а часть держалась еще с броневиками у Духовской.
Слева от железной дороги находился батальон чешской пехоты. Пулеметная команда Мидльсекского полка британцев, имевшая в своем распоряжении четыре «Максима» находилась справа. Лесистые склоны, ведущие к Духовскому, были заняты французским и японским батальонами пехоты, чьи позиции выходили за пределы деревни. Правее Духовского, у Никитовки, с достаточно большим разрывом в обороне находился батальон 5-го чешского полка и казаки Калмыкова. Все войска Союзников находились под личным командованием майора Пишона.

После того, как Никитовка была занята передовыми частями левофланговой группы, Флегонтову была поставлена задача — вместо задержавшегося отряда Шевчука в ночь на 21 августа выделить обходной отряд в направлении на село Белая Церковь и далее в сторону Свиягино, чтобы взорвать мосты в тылу белых и тем самым отрезать пути отступления для броневиков, находящихся у станции Духовская. Основные силы Флегонтова должны были захватить бронепоезда противника и продолжить наступление.
Отряд под командованием Новикова, выделенный для обходного маневра, помитинговав несколько часов, идти отказался. Флегонтов был вынужден оставить командование флангом Клиндеру и сам повёл этот небольшой отряд, решив, что задача очень важная. О своем поступке Флегонтов донес штабу. Но все же продвижение обходного отряда задержалось.
Рано утром 21 августа разведка, посланная из Никитовки, в пяти километрах от села столкнулась с неприятельской. Вот как об этом вспоминал А. Флегонтов: «…Бойцы мне доложили:
-Мы, товарищ Флегонтов, столкнулись с гадами.
-Какие же это гады?
-Нас встретили какие-то гады. Они носят такие же красные ленты, как и мы, и мы думали, что это наши. Подошли вплотную, а они нас обстреляли. Мы тоже стрельнули. Когда подошли к убитому, то оказалось, что эти гады не то китайцы, не то корейцы, а может, японцы.
Я решил убедиться, с кем имею дело. Сообщив отряду, что наталкиваемся, видимо на японские части, я предупредил, что бороться уже будем с международной буржуазией, и наше дальнейшее наступление может быть осложнено всевозможными неожиданностями. Хотел предупредить возможную панику в батальоне. Но бойцы заявили, что им безразлично, какая буржуазия: „Веди нас в бой, мы пойдем дальше"…». Сообщение о прибытии на боевые позиции японцев было отправлено в Штаб фронта.
Вступление в боевые действия интервентов серьезно осложнило положение левофланговой группы. «Японцы будут наступать крупными силами. Нужно готовиться к обороне», — к такому неутешительному выводу пришел Флегонтов.
Утром 22 августа части 12-й японской дивизии начали продвигаться от Свиягино к Духовскому и развернулись сразу на новой линии обороны. Как это принято в японской тактике, японцы к началу вечера начали широким обходом обволакивать в позиции красных.

Но пока японцы еще не вступили в бой, хладнокровно продолжая свое развертывание за линией чешских и британских войск, весь день 22 августа продолжалось фронтальное наступление красных на Духовское и Зеньковку, соединенное с движением обходного отряда Флегонтова к станции Свиягино. Чехословакии, французы, британцы и белогвардейцы были охвачены полукольцом с трех сторон. Сакович, слегка оправившийся от болезни, был готов действовать решительно, он использовал всю артиллерию и огонь броневиков для бомбардировки Духовского, где прочно засели основные силы белочехов и британцев, которые, по воспоминанию В. В. Саковича «…строчили из пулеметов даже с колокольни. Канонада, пулемётная и ружейная трескотня с обеих сторон были ужасные, принимая во внимание небольшое протяжение фронта». Для союзных войск создалась реальная угроза окружения. Они, оставив хорошо вооруженную часть для прикрытия, начали бросать свои позиции и отступать. Была уже намечена эвакуация чехословацких частей из Спасска. Прибывшие на фронт из Владивостока рабочие в беседе с Саковичем рассказали ему о том, что все госпитали и лечебные учреждения города были переполнены ранеными в боях белочехами, которых продолжали беспрерывно подвозить.
Главком фронта со своим штабом приступил к разработке плана окончательного разгрома противника: ожидался удар экспедиции с озера Ханка в направлении между Спасском и Никольск-Уссурийском, левый фланг нацеливался в дальнейшем на Анучино-Сучан, а центральная группа войск должна была выйти на станцию Раздольная.
Владимир Сакович телеграфировал в Дальневосточный Совет народных комиссаров: «Доблестная Красная Армия делается совершенно не уступающей технически европейской, а по отваге превосходит ее, что доказано на деле».

 

 

 

 

Категория: Гражданская война | Просмотров: 1889 | Добавил: serhio_deni | Дата: 22.08.2013 | Комментарии (0)

Вечером в неглубоком овраге состоялось совещание штаба. Связными со станции Шмаковка была донесена обстановка, сложившаяся на данный момент на фронте. На совещании было решено под покровом ночи отступать к Шмаковскому монастырю. В полночь, оставив для прикрытия часть пулеметной команды, полубатарею из двух орудий, взвод кивдинских горняков под командованием братьев Беспаловых и 30 конников, отряд под командованием Караича мелкими группами бесшумно покидал окопы и, построившись на дороге в колонны, двинулся в сторону Успенки.
Используя превосходство в живой силе и технике, интервенты и белогвардейцы начали теснить советские войска. Фронт вновь стал откатываться на север. В последствии на банкете, устроенном японской колонией в начале декабря 1918 г. в Хабаровске, генерал Оои признался, что если бы решение об участии японской дивизии задержалось бы хотя бы на месяц, то бой были бы гораздо более крупными и затяжными. Но на тот момент японцы перехватили инициативу, и всей мощью обрушились на еще не успевшие организоваться в нормальные армейские подразделения красногвардейские отряды.
Среди красных частей стали возникать панические настроения. Паникеры распространяли слухи: " на нас в обход движется 75- тысячная союзническая армия с огромной массой вооружения!». Стали снова возникать речи о том, что нам нечего делить с союзниками и не стоит с ними воевать. К тому же на Уссурийский фронт дошли (даже раньше, чем командующему фронтом) сведения о том, что в Прибайкалье красными оставлена Чита, Даурский фронт ликвидирован, и советские отряды отходят в Амурскую область.
Приступили к отходу и части Уссурийского фронта. Эшелоны с бойцами уходили за мост, на правый берег Уссури. За нехваткой подвижного состава переправлялись и вплавь. Переправа через реку в районе села Тихменево, по воспоминаниям В. Саковича, осуществлялась пароходами, паромами и лодками. Красные отряды остановились на прежних позициях у станции Уссури, надеясь задержать на них противника.
Конники отряда «Степана Разина» расположились в районе села Успенка, в их задачу входило, прикрывая отход основных частей левого фланга, дождаться и пропустить вперед возвращающийся из правобережного района Уссури отряд под командованием И. Шевчука. Накануне Шевчуку в Яковлевку связным из штаба фронта был доставлен приказ А. Гурова, заменившего вновь заболевшего Саковича на посту командующего фронтом: «Срочно полным аллюром отступай, иначе будешь отрезан. Фронт прорван под давлением крупных японских войск. Наши части бегут. Иманские отряды бросили фронт (командир второго Иманского батальона А. Пономаренко заболел воспалением легких и еще 1 августа был отправлен в Иман). На фронте полная дезорганизация. Остановить не возможно. Броневики отрезаны. На тебя надежда, спасай положение». Такой же приказ был отправлен и Г. Шевченко, но был доставлен слишком поздно (отряд Шевченко находился уже практически в тылу японских войск).
Еще не растерявший боевой порыв Шевчук приказал кавалерийскому эскадрону и конной батарее карьером отправиться на Успенку, занять паром и до прихода отряда удерживать село в своих руках. Вслед за кавалерией Шевчук отправил обоз на крестьянских подводах. «Подойдя в Успенку, встретил там отряд Караича и несколько командиров других частей левого фланга, — вспоминал о тех событиях Шевчук, — узнав о том, что Флегонтов и Клиндер ранены, вызвал по телефону командующего. Оказалось, что Скакович болен. К трубке подошел Гуров
— Получил мой приказ?
— Получил.
— На фронте никого нет, уезжают эшелонами. Нужно задержаться на Уссури. Надеемся на тебя».
Шевчук тут же принял на себя командование прибывшими в Успенку отрядами и издал приказ — установить фронт на линии Успенка — Шмаковка. Несколько взводов послал для задержки бегущих с фронта. В это время поступает приказ командующего: «Срочно отступить, иначе будешь отрезан». Японцы уже находились на станции Шмаковка.
Пришлось готовиться к отступлению. Сначала были отправлены все раненые и военное снаряжение. Часть снарядов и патронов пришлось пустить в реку: не хватало подвод.
Оставив в Шмаковском монастыре для прикрытия отряд Караича, Шевчук вывел отряд через Тихменево к станции Уссури, где находился Штаб фронта. На совещании Штаба (присутствовал снова вернувшийся в строй Сакович) отряд Шевчука получил задание занять позиции восточнее станицы Медведевская.
Буквально на следующий день в Успенку и Уссурку вошли конные и пешие отряды японцев и калмыковцев. Местные крестьяне тут же были мобилизованы со своими подводами для спешной переброски военных грузов. По Успенскому тракту беспрерывно шли части интервентов и белогвардейцев.
Японцы подошли к монастырю к вечеру 25 августа. С марша они атаковали позиции красных, но были остановлены. На закате солнца интервенты начали атаку с центра и с флангов. Обрушили на обороняющихся огонь всех своих орудий, зажгли несколько домов на окраине, оттеснив красногвардейские цепи к строениям монастыря. В тылу, на сопке мастные кулаки подожгли деревянную церковь. Пожар, очевидно, был заблаговременно подготовлен, так как загорелось сразу несколько строений. В отряде поднялась паника: " Обошли! Окружили!». Командиры под огнем пытались навести порядок. Однако в общем смятении было трудно что-то сделать. За монастырским поселком удалось собрать поредевшие роты и под прикрытием ночи отойти сначала в Тихменево, а затем к станции Уссури, где бойцы Караича присоединились к защищавшим мост красноармейцам. Несколько тяжелораненых бойцов пришлось оставить в монастыре, где монахи, обладавшие прекрасным медицинским пунктом, даже делали хирургические операции.
Сакович, сосредоточив в арьергарде всю артиллерию и бронепоезда, дал приказ, разрушив железнодорожное полотно, уходить за мост через Уссури. На левом берегу главнокомандующий оставил наиболее боеспособную часть для прикрытия отхода отрядов, которые шли по мосту с развернутыми красными знаменами. Сам командующий после очередного приступа болезни с осунувшимся морщинистым лицом и сиплым голосом, и, тем не менее, как всегда гладко выбритый и подтянутый разъезжал вдоль красногвардейских позиций на истощенном от бескормицы коне, шутками и добрым словом как мог, поддерживал красногвардейцев.
Бой за мост начался в полдень 26 августа. Высокий скалистый берег возле станицы Медведевская, где располагались артиллеристы, позволил выдержать натиск неприятеля и вывести все, оставшиеся на левом берегу красноармейские части. Позиции советских войск подвергались обстрелу вражеской артиллерией в течение трех суток. Артналеты сменялись атаками пехоты и кавалерии.
Сакович докладывал Дальсовнарком: «На левом фланге сосредоточены большие силы интервентов. На каждого красногвардейца наступает 3 японца. Наши части не в силах сдержать врага, отходим к Иману, неся большие потери. Подбиты 4 бронепоезда. У артиллеристов нет снарядов, у пулеметчиков нет патронов».
Ночью под штабной вагон бронепоезда, находящегося в районе ст. Уссури кто-то бросил связку ручных гранат, По счастливой случайности никто из штабных работников не пострадал.
Силы противоборствующих сторон были явно не равны — против хорошо обученных и прекрасно вооруженных японских дивизий сражались разрозненные батальоны красногвардейцев. Их боевой дух той поры был еще не устойчив. Они могли проявлять чудеса героизма, а на следующий день бежать в панике, бросив позиции. Впрочем, это было свойственно гражданской войне. Но против красных выступали не столько отряды белогвардейцев, сколько дисциплинированные и опытные части одной из лучших армий того времени — японской императорской армии.
Наступательный порыв частей Уссрийского фронта иссяк. Еще некоторое время они пытались закрепиться в районе Имана и на Бикинских высотах, но фронт обвалился. Дальсовнарком принял решение большей части бойцов расходиться по домам, а наиболее боеспособные части, совместно с отошедшими в Амурскую область отрядами разбитого японцами Даурского фронта под командованием Сергея Лазо, направить в район верховья реки Зея, где попытаться организовать базу партизанского сопротивления.
В Хабаровске началась активная эвакуация войск, частей и учреждений, воинских и других грузов. Пароходы вверх по Амуру отправлялись вплоть до того, как 2 сентября японские войска, пустив вперед для придания вида освободительной борьбы русских отряд атамана Калмыкова, вошли в покинутый частями Уссурийского фронта Хабаровск.
Еще долгие четыре года потомки самураев будут хозяйничать на российском Дальнем Востоке и Забайкалье, установив там, по сути, оккупационный режим. И лишь в октябре 1922 года, возмужавшая и окрепшая в боях Народно-революционная армия Дальневосточной республики сметет в океан последние остатки как японских, так и белогвардейских войск. И наступление НРА на оплот белых и японцев — Южное Приморье начнется опять с территории нынешнего Кировского района.

 
Категория: Гражданская война | Просмотров: 1776 | Добавил: serhio_deni | Дата: 22.08.2013 | Комментарии (6)

Вечером 22 августа японцы подошли к Духовскому. Их правый фланг, где намечалось направление главного удара, должен был поддержан огнем двух тяжелых орудий, а центр выступал в качестве резерва и был уже на месте до захода солнца. В районе церкви разместилась японская батарея. Большой бивуак японские войска разбили сразу за центром села, рядом с их штаб-квартирой. Все войска были готовы к развертыванию в любом направлении.
В этот вечер командованием союзных войск было дано указание британским бронепоездам занять наблюдательные пункты в шестистах ярдах впереди позиций союзных войск. Уорд посчитал это положение достаточно близким к врагу, что позволило бы ему предпринять удачный рейд по захвату бронепоездов. Лейтенант Т. Е. Кинг, командир пулеметной команды, приказал выдвигаться вперед отряду с двумя пулеметами «максим», и взводом чешской пехоты в качестве прикрытия этого форпоста.
Ночь была оживлена постоянными стычками между британскими и красноармейскими патрулями примерно до 8:30 утра, когда было замечено, что японские патрули на правом фланге тихо отошли, без какого-либо уведомления о своем намерении. Красные отряды готовили атаку по прилегающей к железной дороге равнине, и уже продвинулись вдоль прилегающего к равнине леса, находясь в пределах ста метров от форпоста британцев.



Вскоре атака началась. Неожиданно для англичан в одном из пулеметов перекосило ленту (слишком много было негодных боеприпасов). Лейтенант Кинг под огнем противника хладнокровно пытался восстановить поломку, но после угрозы окружения британцы были вынуждены отойти, бросив неисправный пулемет.
Небольшой отряд морских артиллеристов, находившихся впереди, был практически окружен, но старшина Петти Моффат сумел вывести своих моряков практически под носом у противника. Эта произошло главным образом благодаря моряку по фамилии Митчел, который прикрыл отход. Огонь наступавших был беспорядочным, а Митчелл (по воспоминаниям Уорда) был хладнокровен и точен, и через три или четыре выстрела из орудия насыпавшие вынуждены были залечь в высокой болотной траве, что позволило бежать отряду моряков.
В результате этого боя бронепоезд красных уже был в опасной близости от оборонительных сооружений союзников, которые, он с небольшими затратами мог захватить.
Не смотря на то, что на бронепоезде красных была установлена 6-дюймовая пушка, огонь 12-фунтовых морских орудий был достаточен, чтобы не позволить любому противнику свободно держаться в его зоне.

Около 3 часов дня 23 августа Уорд попросил своего офицера связи, полковника Петра Антоновича Франка, офицера русской армии, чтобы он сопровождал Уорда к линии фронта, так как поступили сведения о больших концентрациях врага, который окрыленный первоначальным успехом, " был намерен оспаривать владение британцами» деревни Духовское. «Я прибыл вовремя,- вспоминал Уорд, — став свидетелем поединка между одним из британских бронепоездов и достаточно смелого и отчаянного отряда со стороны красных. Снаряды большевиков ложились с правой стороны нашего бронепоезда. Мы с полковником Франком спешились. Отправив лошадей подальше от обстрела. В то время как мы сели в поезд одно из наших 12-фунтовых орудий вышло из строя из-за перегрева ствола, что вынудило нас отойти из-под огня на недолгое время. Но мы не смели задерживаться долго, так как террористические поезд при своем следующем появлении скоро бы расправился с нашей пехотой, которая занимала очень ненадежные траншеи в районе железнодорожного полотна. Капитан Батч, завидев эту опасность, на полном пару вырвался вперед, стреляя быстро, снаряды взрывались все вокруг его цели. Противник был сбит с толку и вскоре его бронепоезд показал нам свой хвост и удалился в безопасное место. Я обратился к японским командующему генералу Оои, и майору Пишону, разрешить нашим поездам с наступлением темноты вернуться в Свиягино, чтобы заделать пробоины в задней части бронепоезда. Около 7 вечера, во время подготовки к возвращению, несколько резких винтовочных залпов были слышны недалеко от центра линии обороны. Стрельба быстро нарастала, и уже стала смешиваться с басом пулеметов. Затем огонь из всех видов оружия распространился от центра по всему фронту вправо. В этот момент большевистская артиллерия начала дуэль с японской и чешской батареями. Прекрасная летняя сибирская ночь стала одним огромным мигающим и гремящим адом. Вся эта картина была страшна, но сильно привлекательна. Молчащие одетые в деревья горы справа и слева вибрировали с музыкой битвы, в то время как пули и осколки завизжали, словно испуганные упыри на долину внизу, где белые и желтые люди доказывали, что для храбрости нет ни каких расовых различий. Этот шум продолжался около двух часов, а затем замер почти так же быстро, как и начался.
Наши поезда, которые остались в стороне от этого столкновения, на малом пару медленно отошли к Свиягино, и я пошел в свой вагон устраиваться на ночлег».

Вечерний бой, описанный Уордом, происходил на центральном фланге фронта в районе Духовской. Со стороны красных это выглядело так. Батальон красноармейцев центральной группы под командованием С. В. Гурова рано утром 23 августа выдвинулся с целью отрезать белочехам путь к отступлению по железной дороге. Отряду была поставлена задача — взорвать железнодорожный мост вблизи станции. В результате чего в западне оказались бы броневики, еще не отошедшие от Духовского. При удачных обстоятельствах броневики можно было захватить. К этому времени ожидался и другой, более дальний обход отряда Флегонтова у Свиягино.
Но планам красноармейцев сбыться не удалось. Вот как об этом вспоминает один из участников боя у Духовского: «Обогнув болото, правый фланг роты вышел на луг, уставленный копнами сена. Отсюда разъезд Духовской был виден как на ладони. У маленького кирпичного здания станции стоял длинный состав с паровозом с приглушенными парами. На линии сновали группы чешских солдат. Солнце еще не встало из-за горизонта, но золотой крест на высокой колокольне блестел, как огромная зарница.
Красноармейцы, спрятавшись за копнами сена, поджидали, когда подтянется левый фланг отряда, чтобы одним дружным ударом овладеть разъездом.
Но разведка белочехов заметила подозрительное движение в высокой траве у болота и начала стрелять. Досадуя на неудачу, наши красногвардейцы открыли по разъезду сильный пулеметный огонь.
В это время прибывший на фронт начальник штаба Г. Калманович увидел в бинокль длинный эшелон, который приближался к разъезду с юга. У раскрытых дверей „теплушек" стояли солдаты в гимнастерках цвета хаки. На штыке одного из них развевался маленький белый флажок с красным кругом посередине. Это были японцы.
Тот час был отдан приказ артиллерии открыть огонь по японскому эшелону. Растерявшиеся артиллеристы успели дать два-три выстрела, но ни один снаряд не задел японцев.
 


Белочешские кавалеристы


Не доезжая 500 шагов до разъезда, эшелон остановился. Японцы, выскочив из теплушек, развернулись в стройную цепь и бегом бросились в наступление. Небольшой отряд интервентов направился на пригорок к церкви, где им было установлено снятое с железнодорожной с платформы горное орудие, а на колокольню японцы втащили пулемет.
Красногвардейцы встретили японские цепи сильным ружейным и пулеметным огнем. Горное орудие японцев хлестало картечью почти в упор. Неожиданно на правом нашем фланге умолк станковый пулемет. Оказалось, что лента была расстреляна только наполовину, но судорожно сжатые пальцы пулеметчика неподвижно застыли на рукоятке. Окровавленная голова его уткнулась в сено. Второй номер команды пулемётчиков лежал рядом, широко раскинув окостеневшие руки…».
Как раз в это время подошел второй японский эшелон, и под напором свежих сил японцев красногвардейцы начали отходить к тайге.
В связи с новыми обстоятельствами командир обходной группы Флегонтов получил распоряжение — не двигаться дальше в район Свиягино, а нанести всеми частями удар в сторону Духовского, чтобы обеспечить успех центра.
«Мы повели наступление на Духовское, — вспоминал Флегонтов. В бинокль я увидел слева перебегающих вражеских солдат. Я направил на встречу им группу разведчиков, затем вторую, но они не возвращались (знаю, что последний отряд дошел до поворота дороги и занялся самоснабжением дынями и арбузами).
…В долине, левее дороги, стали появляться отдельные фигуры, затем редкие цепи. В бинокль не удалось установить, какие это части. По одежде напоминали военных, убитых накануне нашей разведкой. Желая точно выяснить, с кем имеем дело, я совершил непростительное. Бросив часть, с несколькими кавалеристами устремился вперед, к высланной третьей группе разведки и близ леса попал под пулеметный огонь скрытых японских частей, занимавших высоты. Огонь был довольно плотный и меткий, почти все лошади были срезаны. Моя лошадь вздыбилась. Японская пуля пробила мне правую ногу, и я свалился на дорогу. Спасло меня то, что дорога была неровная, имела бугорок, который фактически меня и спас. Я заполз в канаву, где укрылся. И в этот момент японские цепи двинулись на нашу группу. Их было не меньше полка. Сначала они шли под прикрытием небольшого леска и кустарников, а когда вышли в чистое поле начали двигаться ползком, в несколько цепей одна за другой, как на учении.
Командир отряда, оставшийся вместо меня, не растерялся, быстро развернул в боевой порядок часть, занял близлежащие высоты и начал обстрел наступающих.
Командир батареи на виду у японцев, под ружейным огнем, сбросил с передков батарею и шрапнельным и картечным огнем начал обстреливать наступающих японцев на расстоянии почти ружейного выстрела, что не предусмотрено никаким военным уставом. Заработали наши пулеметы. Японцы залегли, их наступление приостановилось. Бой продолжался до сумерек, причем мы были отрезаны и не знали, что происходит в центре.
Лежа в канаве, я от потери крови начал терять сознание. Мелькала только одна мысль, как бы не попали в руки противника секретные приказы. Но товарищи пришли на помощь. По канаве вдоль дороги приползли несколько красноармейцев. С большим трудом им удалось вытащить меня к своим. Ночью бой затих. Японские части отступили на исходные позиции к деревне Духовской, а мы — к деревне Никитовке.
Не только комсостав, но и рядовые бойцы почувствовали силу регулярной, хорошо обученной, лучше вооруженной, еще не тронутой соприкосновением с нашими рабочими и крестьянами японской армии, твердость японского огня (огонь чехов всегда отличался неуверенностью)».
Японцам, благодаря превосходству в живой силе и вооружении отрезать левофланговый отряд Флегонтова от центральной группы войск Уссурийского фронта, двигавшейся вдоль железной дороги.

 

 


Колона японских войск ведет наступление в районе села Никитовка. 21 августа 1918 г.


В Духовской самураи долго не отсиживались. Красные отряды левофланговой группы заблаговременно отошли в район Антоновки. В ночь на 24 августа сильный дозор мадяр-охотников ушел в разведку. Вернулись разведчики перед рассветом, ведя под конвоем 15 низкорослых солдат с раскосыми лицами. «Японцы?», — спросил пленных Караич. «Нипон, нипон,- подобострастно закивали незваные гости. С японцами был захвачен местный кореец Ким, он объяснил, что взвод интервентов пробирался в тыл пулемётного взвода с целью захватить пулемёты, досаждавшие белой кавалерии своим метким огнем. Но в пути они были встречены боевым охранение красных, трое были заколоты штыками в короткой схватке. Японцы сообщили на допросе, что Никитовку заняли четыре казачьих сотни Калмыкова, два батальона чехсловаков и четыре роты японской морской пехоты при пятнадцати пулеметах и десяти горных орудиях.
Утром заменивший Флегонтова на посту командующего левофланговой группой Иосиф Клиндер под усиленным конвоем отправил корейца в штаб фронта, а пленных японцев было решено отпустить, вручив им написанное Караичем и Клиндером письмо со следующим текстом: " Дальше идти не советуем, каждого чужестранца ждет смерть на нашей свободной земле. Победить нас невозможно. А мы победим вас и всех, кто встанет на нашем пути». Японские солдаты, прижимая руки к груди, беспрерывно раскланивались. Жалко улыбаясь и пугливо оглядываясь, они гурьбой засеменили к своим позициям.

Через два часа после того, как были отправлены в Никитовку японцы, белые начали наступление (и как выяснилось потом — по всему фронту). Бой начался в три часа дня. Четыре орудия батареи Хаврука отвечали на залпы японской батареи. Благодаря помощи местных деревенских мальчишек, рассказавших, где в Никитовке укрыты вражеские пушки, меткие залпы красногвардейцев заставили замолчать до вечера японские орудия, которых, по воспоминаниям Г. Подлесного уже осталось не больше пяти-шести. Перед закатом солнца под прикрытием орудийного и пулемётного огня враг начал атаковать позиции красных. Появились японские цепи. А южнее Никитовки действовали несколько спешившихся казачьих сотен, теснивших к болоту венгерских конников. На этот фланг была отправлена батарея и три станковых пулемёта. Первая атака с ходу была отбита дружными красногвардейскими залпами. Казаки возобновили свою попытку атаковать уже в сумерках. Подпустив как можно ближе развернувшиеся на скошенном лугу для атаки казачьи сотни, не отвечая на вражеский пулемётный и орудийный огонь, красные неожиданным плотным ударом из всех видов оружия смешали ряды атакующих и обратили в бегство вражескую конницу. Венгерские кавалеристы, укрывавшиеся в лесу, ударом с фланга завершили отражение неприятельской атаки. В этот день на участке у Никитовки красные отряды сумели отстоять свои позиции по всему, занимаемому отрядом фронту.

Вечером 23 августа после столкновения с японскими подразделениями у Духовского Сакович дал распоряжение по фронту быть особо бдительными. Особенно командующий опасался за правый фланг, который к западу от разъезда Краевский упирался в небольшую возвышенность, а далее несколько вест тянулись болота.
«Я ожидал сюрприз со стороны японцев, — вспоминал впоследствии Сакович, — зная по русско-японской войне их упорство и жестокую дисциплину. Поэтому приказал А. В. Гурову усилить этот фланг несколькими ротами и послал четыре броневика…».
В ночь на 24-е августа по приказу Саковича китайский отряд Син Ди-у, вместе с полубатареей Коваля перешел через р. Сунгач на китайскую территорию, где устроил засаду на пути японского отряда, совершавшего глубокий обход позиций красных.
В эту же ночь полковник Уорд неожиданно был вынужден прервать свой отдых. Вот как он вспоминал об этом: «Я спал только несколько минут… Стук в дверь объявил о посетителе, которым оказался штабс-капитан из японской штаб-квартиры со срочным сообщение для командующего резерва войск на Свиягино. Японец с большой церемонией вручил мне следующую повестку дня:
„…Приказ об операции генерал-лейтенанта С. Оои, командующего 12-й дивизией. 23 (10 по старому стилю) августа 1918 года.
1. Все неприятельские атаки сегодня отбиты. Мы захватили 2 пулемета и 5 пленных.
2. Союзные войска (три батальона чехов и японцы) атакуют неприятеля сегодня утром 24 августа, чтобы причинить ему решительный урон.
3. Японские войска начнут атаку утром 24-го в 3 часа.
4. В резерве остаются британские, французские войска, казаки Калмыкова, а так же несколько японских рот под командой японского полковника Инагаки прибудет на северо-западную часть Духовского завтра в 2 часа утра…".
Америку, то самым доблестным делом, которое мы можем занести в историю нашего полка, будет наше участие в делах 12-й дивизии японской императорской армии под командованием генерала Оой»

Я посмотрел на часы, и указал японскому офицеру на тот факт, что время было 1:45ночи, и что Духовское находится отсюда в четырех милях. Но японец хотя и владел английским языком в совершенстве, протянул руку с глубоким поклоном, делая вид, что не понимает сути моего замечания. Но я считал, что именно в этот момент времени просто невозможно сделать то, чтобы в течении пятнадцати минут пробудить британский, чешский, японский и казачий отряды, и совершить марш за четыре мили в середине ночи. Но я прожил достаточно долго на Востоке и знал, что восточные люди никогда не соглашаются с европейцами, если их мнение по каким-либо причинам не совпадает с их собственной точкой зрения.
Я послал ординарцев, в каждый отряд с определенными инструкциями, что они должны быть готовы выступить тотчас же.
Японец отказался двинуться, чтобы вывести своих солдат из палаток. Чехи, наслаждавшиеся столь необходимым отдыхом, так же отказывались даже шевельнуться, так же как и казаки Калмыкова оставались спать рядом со своими лошадьми. Атаман Калмыков был на тот момент во Владивостоке, и его заместитель по возвращении атамана был уволен за отказ подчиняться моим приказам. Атаман был убежден в том, что его люди должны быть всегда на боевой линии, где бы они не были. Вскоре капитан Кларк доложил мне, что 25-й Мидльсекский полк готов к походу, транспорт и полным снаряжением, двадцать пять минут после получения приказа.
Чтобы быть вдвойне уверенным, что это не ошибка, я позвонил лично по японским офицерам, которые наотрез отказались выводить своих людей в соответствии с указаниями своего же штаба. Я не могу не признать, что с этого момента у меня было подозрение, что в приказе генерала Oои было так много японской хитрости, и что он был предназначен для того, что мы не должны принимать никакого участия в предстоящей операции. Я был намерен сорвать эту попытку исключить из участия союзников, и отдал приказ своим людям двигаться.

 

 

 

Японская артиллерия на марше. Август 1918 г. Район г. Спасск.


Наш путь около двух миль лежал рядом с железной дорогой, после чего непрочный характер раскисшего от дождей грунта и опасность потерять направление в темноте заставили меня выйти на железную дорогу. Пройдя по ней с версту, мы подошли к нашим бронепоездам, где должны были забрать нашу пулеметную команду, которая должна была действовать с нами — остаться в качестве резерва или прикрыть своим огнем в случае необходимости.
За исключением часовых, остальной гарнизон бронепоезда спал, находясь на расстоянии винтовочного выстрела от нас. Я остановил своих людей и разбудил капитана Бата, чтобы узнать, получил ли он инструкции относительно его участие в предстоящей битве. Он информировал меня, что он получил телефонное сообщение от генерала Оои (через майора Пишона), которое он не смог понять, и попросил его повторить. Вслед за этим пришло сообщение, которое заключалось в том, что бой начнется в 3 часа ночи, но, что британским бронепоездам и британским войскам не должно было быть позволено принимать никакого участия в предстоящем сражении.

На основании этого послания я начал понимать, почему боевой порядок частей был дан мне слишком поздно, чтобы встретиться с полковником Инагаки. Эти инструкции капитану Бату из японского штаба объяснили загадку. Я дал указание капитану, чтобы он двигался вперед, оказывая мне поддержку в случае необходимости, и следил за ситуацией в целом, оказывая помощь любому отряду союзников, в случае, если они окажутся в трудном положении, а так же подчиняться приказам генерала Оои. Этот долг он выполнил с полным удовлетворением для командиров французских и чешских отрядов.
Устроив мой тыл, я приказал бойцам 25-го полка двигаться вперед в по обе стороны от железнодорожных путей до точки, выбранной для нашей встречи. Время было 3:25 утра, в тусклом свете зари наступающего дня уже можно было различать движущиеся объекты четыреста метров. Вернувшиеся разведчики доложили о наличие кавалерии слева, но в утренней дымке мы не могли понять, была ли она дружеская или врага. Я приказал перейти в противоположную сторону железнодорожной насыпи и готов был принять их возможную атаку. Затем я направил моего офицера связи, полковника Фрэнка, вперед, чтобы выяснить их силу и характер. Он быстро вернулся с сообщением, что это японская кавалерия, которая движется в положение нашего крайне левого фланга.
Я переформировал своих людей и направился к моей позиции как приказано, но с опозданием на девяносто минут. Остановившись, я изучил местность, но не нашел нигде отряда полковника Инагаки или любого из его отрядов на месте, выбранном для нашего сбора.
Стоя на линии, на расстоянии около четырех сотен ярдов впереди я увидел передовой вражеский бронепоезд, и их заставу, подававшую сигнал тревоги. Пока еще не было выстрелов, но я отдал приказ, чтобы загрузиться. На данном этапе произошел инцидент, который положит конец безмолвию. В процессе загрузки был случайно произведен винтовочный выстрел. Солдат, которому принадлежала винтовка, стоял позади меня, и я приказал капитан Брауну разобраться с этим случаем и доложить мне. Но этот выстрел послужил началом битвы.
У вражеского бронепоезда появились клубы белого дыма, и миг спустя 5-дюймовый снаряд разорвался над нашими головами. Солдаты скрылась в посадках кукурузы и кустарниках, и я спешился и продолжил наступление. Взяв ружье своего ординарца, я повел за собой отряд.
Враг должен был предвидеть нашу встречу, поэтому что место, в котором мы только что находились, было от начала до конца перерыто снарядами. Первый снаряд, выпущенный из вражеского орудия попал прямо в середину крестьянской хаты. Которая была тот час же сметена с лица земли.
Тяжелый пурпурный покров повис над землей, и если бы мы были на месте, выбранном до этого, это описание было бы написано уже другой рукой, а не моей. Становилось все светлее, и я с помощью своих очков, смог разобрать всю диспозицию войск, которая представляла собою непрерывную линию от одной мили слева от железной дороги, и далее на десять миль вдоль нашего правого фланга. Пространство около ста метров по обе стороны от линии железной дороги было незанято. Как я потом выяснил, из-за того, что его заранее считали слишком подверженным огню неприятельской артиллерии. Но так как рядом не было человека, который мог бы руководить моими действиями, я по собственной инициативе решил заполнить эту вакантную площадь, таким образом делая линию атакующих войск непрерывной. И двигаться вперед совместно с японцами. Своих людей, укрывшихся по обе стороны от железной дороги, я направил в сторону от нее.
Вскоре произошел очень неприятный для нас момент, когда вражеский пулемет Максим, расположенный в кукурузном поле, начал стрелять практически в упор, в диапазоне 100 ярдов. Но чешский форпост, располагавшийся совсем недалеко, стал заходить вражескому пулеметчику с тыла, после этого, он, сделав около 150 выстрелов, вынужден был бежать, в результате чего оставил пулемет в исправном состоянии и пулеметные ленты на 5000 выстрелов
Теперь мы продвинулись вперед за чешские и французские траншеи, силам, которым, как нашим бронепоездам, было приказано не принимать участия в наступлении. Мы были недалеко от окопов, в которых виднелись серые шинели мадьяр. И были для них неплохими мишенями. Это было самым трудным моментом. На расстоянии в четыреста ярдов вражеский солдат вел прицельный огонь. И хотя лично я не пострадал от его обстрела, находившемуся в пяти метрах влево от меня чешскому солдату пуля, вошла в центр лба, чуть выше носа. В ответ на огонь вражеского стрелка я произвел около шестидесяти выстрелов, и он опустился поперек рельсов. Когда мы дошли до него, он лежал, как и многие другие, находившиеся с ним рядом, мертвый. Капитан Кларк взял его винтовку и патронташ, и использовал ее с хорошим эффектом против отступающего противника.
Нет никаких сомнений, что если бы мы не смогли попасть в место нашего нынешнего расположения под покровом темноты — мы смогли бы продвинуться вдоль железной дороги только ценою очень тяжелых потерь.

 

 

 

 

 

Японские войска на Уссурийском фронте. 25 августа 1918 года.


Как я уже говорил ранее, на последней платформе бронепоезда противника была установлена 6-дюймовая пушка, но она была смонтирована так высоко, что вся платформа, нам которой она находилась, простреливалась нашим винтовочным огнем. Причина высокой монтажа была в том, чтобы дать возможность двум пулеметам вести огонь вдоль линии железной дороги со дна бронепоезда, находясь ниже тяжелой пушки.
Если бы наше продвижение было замечено ранее, противник легко разбил бы наш отряд, но мы оказались в пределах 400 ярдов от бронепоезда, прежде чем они нас заметили. Концентрируя огнь на хвост бронепоезда, мы осыпали платформу градом пуль, так, что ничто из находившихся на ней, не мог применить свое оружие, чтобы вести огонь вдоль линии железной дороги, не рискуя при этом расстаться с жизнью. Тем самым, оказалось, что самый опасный момент нашей атаки стал самым безопасным, и мы достигли нашей цели без единого поражения. Пять вражеских бронепоездов, находившихся на линии, бились за каждую пядь пути, но их снаряды и осколки были либо слишком высоко, либо взрывались далеко позади, что хотя и создавало хаос среди отстающих, но мало влияло на тех, кто был на передней линии фронта. Сражение разрасталось, ожесточенное противоборство происходило во всех точках и достигло кульминационного момента.
В центре фронта умело маневрировала японская 5-дюймовая батарея, которая заняла удобные позиции на кануне общего наступления пехоты. Ее смелые действия добились успеха, который превзошел всяческий ожидания. Японские артиллеристы выбрали удачную позицию на возвышенности, среди небольшой группы тонких деревьев, откуда открывался хороший вид на железную дорогу и по равнине до самого Краевского, что позволило им обстреливать вражеские эшелоны практически с фланга.
В это время пехота продолжала методично идти вперед, хотя и получала от врага слишком много внимания, чтобы чувствовать себя в этой ситуации комфортно. Японские солдаты были вынуждены пристраивать пучки травы и листьев в передней части своих фуражек, чтобы скрыть красную полосу, которая была отличной мишенью для стрелков и артиллеристов бронепоезда. Иногда они просто брали горсть грязи, замазывали им околыши фуражек. Опыт быстро учил японских солдат.
Накал открытой борьбы, носившей удивительно захватывающий характер, достиг своих пределов. Вот снаряд, выпущенный японской батареей, разорвался позади двух вражеских эшелонов, разрушив железнодорожный путь, и сделал отступление для них невозможным. Отчаянные усилия экипажей бронепоездов были направлены на ремонт линии, но прицельный винтовочный огонь и меткая стрельба наших легких пулеметов сделали это неосуществимым. Другой удачно посланный снаряд попал в передний бронепоезд, поразив на нем не меньше четверти стрелков. И сразу же весь состав был окутан пламенем. Вскоре огонь распространился и на платформу с орудием. Это оказалось полной катастрофой для противника, который с позиций, на нашем крайне левом фланге, наблюдали с ужасом для себя бойню вокруг обреченных поездов. Их нервы были полностью разрушены, и огонь их стал скачкообразным и беспорядочным, а затем и среди деревьев на холме слева появился белый флаг.
Но этот флаг появился уже слишком поздно. Японская кавалерия повела стремительную атаку на нашем левом фланге. Пройдя параллельно с дальней группой сопротивления, она резко повернула вправо и развернувшись в красивую наклонную линию, пошла вперед не взирая на выброшенный белый флаг. Они не брали пленных…
Мои люди были в начале сражения впереди, в связи с тем, что наше продвижение было вдоль железной дороги и обычных дорог по обе стороны от нее, но затем, когда темп битвы изменился, и японцы, действовавшие со стороны болота и леса, продвинулись далеко вперед, пришлось вносить изменения в нашу диспозицию. Поэтому я приказал сформировать отряд из наиболее способных бойцов, с которыми можно было дальше продолжать движение вперед и держать линию. Эта партия насчитывала около шестидесяти человек, и включила в себя капитана Кларка, Падре (капитан Робертс), лейтенанта Бакли, моего чешского переводчика Владимира, полкового Sergt.-майора Гордона, сержанта Уэбба (который, к сожалению, умер через несколько дней позже в Спасске), полковника Франка (мой офицер связи), и рядовых. С этой партией мы продвигались на пятьдесят ярдов вдоль горящего поезда, сопровождаемые разрывами снарядов, хранящихся в его арсенале. Второй поезд выглядел вполне пустынным, и, после того как мы осмотрели выброшенный взрывом лафет 5-дюймового орудия пи брошенных на дороге десяти зарядов к этому орудию, мы прошли без особых происшествий до железнодорожной насыпи по пути на Краевский.
Удалившись от бронепоезда примерно на двести ярдов, как вдруг неожиданно для себя услышали быстрый винтовочный огнь позади нас, в тылу. Оглянувшись, мы с удивлением увидели злобные струи огня выпускаемого из винтовок с обеих сторон неповрежденного поезда направленные против плотных групп японских войск, которые проходили по трассе, по которой мы только что прошли.
Даже восточный темперамент имеет пределы своей безмятежности. На мгновение японцы были полностью обескуражены, но вскоре оправились от растерянности, и, залегши траве, они открыли ожесточенную стрельбу. Мадьяры были защищены бронированными бортами своих вагонов, и наносили тяжелый урон солдатам Восходящего Солнца. Оценив ситуацию с первого взгляда, японский офицер отдал приказ к атаке. По одиночке быстрыми короткими перебежками, словно муравьи из разоренного муравейника японцы бросились к бронепоезду, забросав его гранатами. А затем, ворвавшись в вагоны, они орудовали направо и налево штыками, не оставляя никого в живых. Этими штыками они выбрасывали большевиков из поезда, работая своим оружием, словно они кидали лопатами уголь.
Затем они оставили часовых на самой высокой части каждого поезда, а брошенное в дороге оружие они назвали «военными трофеями».
Моим большим сожалением было то, что ни одного большевика не осталось в живых, чтобы рассказать нам причины, почему они позволили около шестидесяти английских офицеров и солдат, пройти беспрепятственно в упор около сорока ярдов, а стрелять начали, только тогда, когда японские солдаты попали под их винтовки. Многие объяснения были даны в то время, но ни одно из них не казалось вполне удовлетворительным. Поэтому загадка остается.
Вскоре мы были свидетелями такой картины: большевистский солдат спасаясь от японской кавалерии, начал пробиваться через наш левый фланг в попытке присоединиться к отступающей группе войск, находящихся под прикрытием большевистских поездов. Измученный тяжелой дорогой в вязком болоте, он упал в поисках укрытия и отдыха. Японцы быстро приближались к месту, где он принял прибежище, поэтому он поднялся из травы и снова бросились бежать. Я взял винтовку своего ординарца, но неправильно оценил расстояние, и он не обратил никакого внимания на мой выстрел. Я прицелился в точку над головой и снова выстрелил, и он бросился в траву так неожиданно, что полковник Фрэнк подумал, что я убил его. Когда мы подошли к тому месту, его голова с копною черных волос появилась над зеленою травой, и я прицелился еще раз, но не стрелял. Я попросил полковника Фрэнка крикнуть этому человеку, что если он сдастся, то может послужить примером того, как обходятся с военнопленными и что ему будет оказана медицинская помощь. Полковник Франк крикнул этому человеку, чтобы он сдался. Человек крикнул в ответ, что японцы убили всех ленных. Затем он был проинформирован, что я английский офицер, и если он сдастся — я гарантирую ему жизнь, если он не совершил какого-либо большего преступления, чем просто участие в борьбе, как большевистского солдата. Он не стал вести дальнейших разговоров, и почти побежал ко мне, ища защиты. Я стоял на насыпи, видный на многие километры. И со стороны можно было легко увидеть этот инцидент.
Я взял его винтовку с примкнутым штыком, и патронташ с пятьюдесятью патронами в нем. Допросив его, я узнал, что он был демобилизованным русским солдатом. Я поместил его под стражу двух солдат с приказом им доставить пленного в тыл. Еще раз напомнив охранникам требования, чтобы они ни коем образом не допустили убийство заключенного. Но эти два британских штыка сделали его жизнь в безопасности, как будто он был на Трафальгарской площади. Я могу сказать, по атмосфере, в которой произошел этот инцидент, наши союзники считали подобное поведение совершенно неуместным на поле боя. Но я выполнил свою цель, и подобная сдача в плен была принята в ходе дальнейших операций.
Наше продвижение к было достаточно быстрым и без особых происшествий, за исключением нескольких разрывов шрапнели которая по-прежнему не причиняя вреда пролетала над в рядами фронта и ранила тех, кто находился далеко позади. Вскоре мы легко подошли к нашей старой станции Краевский. Что касается метода, выбранного мною, с военной точки зрения, то по приближению к этому месту, все больше подтверждал его правильность. Если бы наступление вела только одна часть британских войск и выдержала бы все это шоу, то она понесла бы значительные потери, какие обычно несет атакующая часть. Но результатом проведенной операции было то, что большевистская армия была полностью выбита, и мы выполняли роль загонщиков в этой большой игре
Проведя разведку местности, я снова выбрал железную дорогу для своего отряда. Японцы группировались выше — в районе лесистого склона справа от нас. Я выбрал железную дорогу, потому что знал, что впереди дорога делает небольшой изгиб, который обеспечивает нам безопасный подход к станции, расположенной около трехсот ярдов за этим небольшим холмом среди низменности. Японцы прошли через лес ной массив огромными толпами без организованного строя.
На округлении кривой, в пределах четырех сотен ярдов я увидел вражеский. Большевистской офицер неторопливо вышел из нашей старой штаб-квартиры и поставил одну ногу на колесо паровоза, глядя на себя, стоя на линии. Я выпустил в него пулю из винтовки младшего капрала Мурмэна. Не уверен попал ли я в него, но я был достаточно близко для того, чтобы заставить офицера быстро укрыться в паровозе. Вдруг передовое орудие бронепоезда озарилось вспышкой и 2-дюймовый снаряд прошел так близко над моей головой, что я отлетел на четыре фута, Ии оочупал свою голову. Чтобы узнать — находится ли она еще там. Снаряд взорвался около ста ярдов позади меня, и смертельно ранил двух японских, солдат, еще несколько человек было ранено. Пулеметы на бронепоезде стали бить по лесу, где наступали японцы. Их огонь был настолько эффективным, что на некоторое время создал панику в рядах японцев, и они, в давке, бросились под защиту противоположного склона, за гребень горы.
Мой отряд укрылся в кустах слева, и я пополз на четвереньках в их направлении. Найдя заросший высоким сорняком глубокий ров у дамбы, находившейся у подножия насыпи, я, скатившись в него, укрылся с головою. Постепенно поднимая над головой чертополох, я быстрозалег за насыпью, и мой отряд сделал то же самое.
Японцы к этому времени еще не оправились от первого шока, и открыли огонь по бронепоезду, который на медленном пару отошел обратно в дальний конец станции. Когда он остановился, то стал обстреливать шрапнелью позиции вдоль всего нашего фронта. Получилось так, что мы намного опередили нашу артиллерию, поэтому наши винтовки не могли соперничать с орудием бронепоезда.
Слева от станции находясь между нами и бронепоездом, находился достаточно большой ангар или склад. Прикрываясь им, мы начали стрелять с близкого расстояния по артиллеристам, чьи головы появлялись над бортами бронированных вагонов.
Японцы для этих же целей использовали разбитое строение из красного кирпича, с другой стороны, в то время как другие пытались обойти поезд и отрезать ему пути к отступлению. Командир вражеского бронепоезда обнаружил этот маневр, и, используя все свое оружие, он удалился за холмом, Как позже было сообщено, он на полном пару отошел к Шмаковке.
Мы овладели станцией, и возле нашей старой штаб-квартиры обнаружили хижину, в которой был завтрак большевистских офицеров, с жареным картофелем. Это стало добычей полковника Фрэнка и сержант-майора Гордона.
Время было около 8:30 утра, но солнце было уже очень жарким мы сидели на пересечении железнодорожных путей и трофейный картофель был очень вкусным.
Из-за грубой ошибке японской кавалерии, которой было приказано зайти с фланга на этой станции, а не другой, мы не смогли окружить достаточно большую группу врага. Командир японской кавалерии, присоединился к нам и, присев рядом, принялся пробовать наш картофель. Но он потерял темп всего движения, его кульминационный момент. Это небольшое действие могло бы оказаться одним из решающих в этом сражении, так как позволило бы уничтожить все террористические армии к востоку от Урала.
Генералом Отани мне было приказано оставаться в резерве, и вернуться в свою базу в Свиягино. Но, судя по всему, действия моего батальона были поддержаны командованием.
Японцы в этом сражении понесли потери в шестьсот человек, некоторые из которых нашли свою смерть недалеко от моих людей, но ни один человек из 25-го полка не был поражен вражеской пулей или осколком. У нас было много случаев полной прострации, но, принимая во внимание контингент моего подразделения, это можно было ожидать. Но с учетом напряженной работы в течение месяца, они прошли суровую школу. Они все вместе и каждый в отдельности вели себя как подобает англичанам. И заслужили самых высоких слов благодарности, которые могут быть высказаны людям в этой ситуации.
Генерал Оои в своем письме направленном мне высказал особую благодарность командованию британского отряда за его большие заслуги в операции.
В 4:25 вечера, 28 августа, я получил следующее сообщение от Генерального штаба:
«1. 26 августа дивизия заняла высоты, расположенные на севере от Шмаковки. Местные жители сообщили, что враг в районе девяти — двенадцати часов ночи на 26 августа, погрузившись на одиннадцать поездов, отошел. Численность неприятеля составила около 5000 человек, Отряд в 2000 отошел по дороге на Успенку. Объявил привал на Шмаковке.

 

 


Полковник Уорд и капитан Штефан во время осмотра боевых позиций близ села Ольховка


«2. По состоянию на 27-е августа враг продолжал отступление к северу от реки Уссури. И никаких вражеских частей враг не было замечено к югу от нее. Хотя девять железнодорожных мостов из десяти между Шмаковка и Уссури были уничтожены. Некоторые из них до десяти метров каждый. На их ремонт потребуется несколько дней. Железнодорожный мост на Уссури не поврежден, и в ночь на 26-е, после боя, в котором участвовала одна усиленная рота японской пехоты, мост был занят. Против врага на озере Ханка, в которое, как известно, пошли вниз по реке с канонерские лодки, один отряд пехоты был направлен на правый берег Уссури, к востоку от Шмаковки.
„3. Дивизия остается в нынешнем положении, и готовится для продвижения вперед на 28-е".
Это завершило Уссурийскую операцию. Произошедшее сражение было абсолютно решающим. Враг были полностью деморализован, и был уничтожен к востоку от озера Байкал».
В завершение своего воспоминания, Уорд не преминул напомнить о несогласованности действий союзников, упрекая в этом, в первую очередь японцев.
«Японцы на основании своих особых соображений, как мы уже видели, решили еще в начале операций, что приморские провинции будут находиться под их специальной охраной. С величайшим подозрением они смотрели на войска и усилия других союзников, в особенности британцев и американцев, предумышленно стараясь своими приказами исключить их из своих совещаний и по возможности удалять их от управления отвоеванными территориями. Так 27-й батальон американской пехоты высадился во Владивостоке за несколько дней перед боем под Духовской; ему было обещано сделать все возможное для своевременной доставки на фронт, чтобы он мог принять участие в сражении; но японцы, в ведении которых была железная дорога, постарались, чтобы батальон прибыл на день позже; вместо того, чтобы двинуть американцев вперед, их отцепили в Свиягине, а затем везли день за днем, держа их все время верст на пять позади японского фронта. К тому же японцы никогда не доверяли своим союзникам. Ни один приказ по японской армии никогда не сообщался союзным, командующим, пока операция не была выполнена или доведена до степени, не дающей им возможности принять в ней участие или предложить свою помощь.
Капитан Стефан (ныне майор), Чешской армии, как и я, знал каждую дорогу и тропинку со Шмаковки к Свиягино. И мы были уверены, что при надлежащем подходе к делу можно было всю силу врага на Уссурийском фронте уничтожить или захватить в плен. Но японцы никогда не совещались со своими союзниками и никогда не сообщали им о каком-нибудь своем передвижении, пока оно не совершилось».
За два часа до боя под Духовским высадился батальон американской пехоты, до той поры в боевых действиях не участвовавший (не пускали японцы). Впоследствии, когда воинственными янки уже была пролита российская кровь, командующий американским полком полковник Штейер так отозвался об августовских боях на Уссурийском фронте: «Когда мы вернемся в Америку, то самым доблестным делом, которое мы можем занести в историю нашего полка, будет наше участие в делах 12-й дивизии японской императорской армии под командованием генерала Оой».

 

 

 

В 4 часа утра командующий фронтом красных В.Сакович, так же, как и Уорд, уснувший на короткое время (не отпускала болезнь), был разбужен ординарцем — по прямому проводу с разъезда Краевский вызывал командующий центральным участком А.Гуров. Гуров сообщил, что японцы большими силами отрезали наш правый фланг и страшно бомбардируют Краевский. Японская диверсионная группа, пробралась незаметно к прикрывавшим отход красногвардейских частей бронепоездам, и забросала их ручными гранатами. Команды бронепоездов отчаянно отбивались. Два бронепоезда, потеряв убитыми и ранеными большую часть людей, все же сумели прорваться сквозь вражеский заслон. Два других продолжали отчаянно сражаться, расстреливая в упор штурмовавших японцев. Командир одного из бронепоездов в последний момент, когда уже кончился боекомплект и погиб экипаж, покончил с собой.
Газета «Приморье» сообщала о сражении под Духовским: " С Красной Армией, вступили в бой интервентские части 12-й японской дивизии, три батальона чехословаков, один английский батальон, один французский батальон и отряд атамана Калмыкова. При отступлении Красные взорвали железнодорожный мост и оказали сильное сопротивление интервентским войскам.
По сообщению генерала Оои, в бою было убито только одних японцев 200 человек, со стороны Красной Армии убито 300, ранено 500 человек.
Впрочем, по воспоминаниям бывшего командующего американскими силами на российском Дальнем Востоке Вильяма Гревса, один из офицеров американской разведки, после внимательного изучения поля сражения говорил: «По моему мнению, сообщенные нам японским генштабом и офицерами разведки союзников сведения о силах, которыми противник располагал до сражения под Краевским, были крайне преувеличены: весьма преувеличены были так же данные о понесенных противником потерях». Что, кстати, подтверждают и воспоминания полковника Уорда.
24 августа произошел ожесточенный бой и на левом фланге у Никитовки. Казаки уже не наступали, зато усилили натиск японцы и чехословаки. Однако все их попытки выбить бойцов интернационального отряда Караича с выгодных позиций не увенчались успехом. Враг потерял несколько сот убитыми и ранеными, а вперед не продвинулся ни на шаг. Беспредельную храбрость проявила всеобщая любимица отряда, единственная медсестра Ксения Баженова, добровольно вступившая в отряд еще в Облучье. Под огнем противника она перевязывала раны бойцов, неотлучно находилась в походном лазарете. В этот день получил ранение Иосиф Клиндер.

 

 

 

Продолжение:
Отступление

 

 

Категория: Гражданская война | Просмотров: 2872 | Добавил: serhio_deni | Дата: 22.08.2013 | Комментарии (3)

В течение двух дней после занятия красными Руновки на фронте было затишье. Отряд Караича из колоны Флегонтова продвинулся в незанятую противником Афанасьевку. Остальные силы красных продолжали занимать Руновку.
После нескольких поражений в предыдущих боях Калмыков получил большое пополнение живой силой и оружием (особенно переданными японцами пулеметами (16 шт.) и артиллерией). В селе Антоновка, где расположился штаб атамана, скопилось около двух тысяч сабель, в том числе конный дивизион под командованием сотника Бирюкова и пулеметная команда под командованием капитана Михайловского (16 пулеметов, 90 человек). Занимавшие антоновскую возвышенность казаки имели боевую связь с французским батальоном на своем левом фланге, 5-й батальон чехов прикрывал дорогу к Свиягино.
 


Атаман Калмыков и генерал Дитерихс во время инспекции союзного командования


С правого фланга казачьих позиций до самой Афанасьевки тянулись болота. По карте они были непроходимыми. Очевидно поэтому, не ожидая флангового удара справа, начальник штаба Калмыкова есаул Ю. А. Савицкий всю оборону выдвинул не в сторону находившейся всего лишь в четырех километрах Афанасьевки, а в сторону губернского тракта — в направлении сел Руновка и Ольховка, где находились центральные части советских войск.
Но жители села Афанасьевка, которых было немало в отряде Флегонтова, предложили провести по тропинкам не только пехоту, кавалерию, но и артиллерию.
Красноармейцы под командованием Алексея Флегонтова и конники Караича без согласования со штабом фронта решили повести наступление на Антоновку сразу с трех сторон. Ранним утром после шедшего всю ночь проливного дождя бойцы обходного отряда, пройдя по болотам из Афанасьевки, заняли позиции на околице Антоновки. Пехота с артиллерией залегла на околице села. Кавалеристы должны были после занятия антоновки перерезать казакам пути отступления по направлению к Свиягино. Из Руновки двинулись колоны основных частей левофланговой группы Уссурийского фронта.
Флегонтов в предрассветной тишине чутко прислушивался к доносящимся со стороны Антоновки звукам. Но они были самые привычные: кричали петухи, тявкали собаки. Высланная в Афанасьевку кавалерийская разведка не возвращалась. Связь с обходной колонной прервалась. Как потом выяснилось, разведчики, посланные для связи, просто-напросто влились в наступающие части и вместе с ними двинулись на Антоновку, не сообщив командующему обстановку. Дисциплина в те годы в красногвардейских и красноармейских отрядах была не на высоте.

 

 


За несколько минут до начала штурма, намеченного на 5 часов, к позициям красных, залегших в кустарнике на окраине села, пробрался местный житель, он сообщил, что в его хате ночует атаман Калмыков, а с ним еще 5 офицеров. Командир батареи Иван Хавчук приказал выкатить одно орудие на прямую наводку и обстрелять указанную крестьянином хату. Выстрелы этого орудия послужили сигналом для начала штурма. Орудийный снаряд влетел в окно хаты, в которой ночевал атаман, пробил стену и взорвался во дворе. Сразу же заговорили с обеих сторон пулеметы. На много верст раздалось громогласное «Ура!».
Калмыков, поднятый с постели, в одном нательном белье выпрыгнул в окно, кинулся к неоседланной лошади и, вскочив на нее, погнал галопом к месту дислокации пулеметной команды. Но было уже поздно. За первые минуты боя калмыковцы потеряли более тридцати человек убитыми и ранеными. А конникам Караича в результате стремительного налета удалось захватить находившуюся посреди села замаскированную под дубками готовую к бою батарею с запряжкой, четырьмя горными орудиями и штабелем снарядов. Рядом с батареей стояли с чехлами на стволах семь брошенных калмыковцами пулеметов. Возле штаба находилась повозка с денежным ящиком.
Казаки, многие из которых, так же как и атаман, были лишь в нательном белье, понеся сразу значительные потери, прячась за домами и хозяйственными постройками, отходили на околицу села к лесу. Лишь небольшие группы казаков оказали сопротивление.
Калмыков с небольшой группой казаков пытался отбить пушки и снаряды. В скоротечном бою был убит командир конного дивизиона сотник Бирюков. Чуть было не погиб и сам атаман. Венгерский кавалерист стрелял в упор в Калмыкова, находившегося рядом с ординарцем со знаменем Уссурийского отряда. Но венгр не учел высокой траектории старой русской винтовки, и пуля лишь сбила папаху атамана. Которая упала в грязь. Ординарец Калмыкова спрыгнул с лошади, чтобы поднять ее и оказался один на один с венгерским солдатом. Успев вынуть шашку из ножен от нанес венгру удар, сбивший его с ног, но так как уже близко оказались подоспевшие красные кавалеристы, бросив знамя, едва сам смог уйти. Бежал и Калмыков. Но так как пути отхода были уже перерезаны, до позднего вечера ему пришлось прятаться в копне сена. И лишь с покровом темноты, ближе к утру, появиться в Никитовке, куда отошла значительная часть его отряда.

 

 

 

 


Калмыковцы


После того, как начала действовать обходная колона, основные части левофланговой группы красных были так же двинуты на Антоновку. Флегонтов с кавалерийскими частями поскакал к стыку белых частей с союзниками. Но оказалось, что чехи и французы при первых выстрелах оставили свои позиции и ушли в сторону Свиягино, оголив тем самым фронт калмыковцам.
В результате утреннего боя у противника были так же захвачены 43 винтовки, патроны и 150 оседланных лошадей. Часть пленных казаков перешла на сторону красных.
Во дворе местного жителя Иванюка был обнаружен трупп личного доктора Калмыкова — француза по национальности.
Разгром калмыковского отряда мог быть бы более полным, если бы венгерские кавалеристы, захваченные наступательным порывом, не ворвались улицы Антоновки вместе с пехотой, а заняли бы позиции за селом, как это было им приказано.
Отряды Флегонтова преследовали вырвавшихся из Антоновки белоказаков вплоть до села Никитовка, находя по пути брошенные повозки, обмундирование и прочие вещи. «Портки Калмыкова валяются», — шутили красноармейцы.
В Никитовке калмыковцы заняли для обороны выгодные позиции, выставив сильные пулеметные заслоны. Утром красные возобновили атаки на село, но ни одна из них не увенчалась успехом. Всюду красногвардейцы наталкивались на сильный огонь многочисленных пулеметов, которыми атамана вновь снабдили союзники. Вдобавок, судя по донесения разведки, белоказакам подошли на помощь какие-то неизвестные иностранные части.
Бой с переменным успехом продолжался 3 дня. Отряд красных, ведя ружейную и артиллерийскую перестрелку, а так же во время ночных вылазок противника потерял десятки бойцов убитыми и ранеными. Хотя и белые понесли не меньше потерь.

События последних дней сильно всполошили Союзников. Они оказались под угрозой обхода Вот как об этом вспоминал полковник Уорд: «Я вел неравную борьбу с миллионами комаров, пытаясь спать в своей хижине из ветвей и болотных трав, когда был разбужен звуками, издаваемыми полевым телефоном. Чешский солдат, который выступал в качестве оператора, старался не нарушать мой сон, но, в конце концов, в отчаянии я встал и бродил по окрестностям лагеря, пока чудесный колорит на Востоке не возвестил о начале славного летнего дня в Сибири. Сине-фиолетовый покров уступил место красивым желто-оранжевым оттенкам, каких я никогда не видел прежде.
Часовой ткнул спящего Томми который словно огромная черная лягушка сидел на самой высокой точке лагеря, на влажном, росистом одеяле травы, рядом с ним лежал блестящий в лучах восходящего солнца горн. Спящий проснулся, и приложил горн к губам. Над притихшим лагерем зазвучал громкий солдатский призыв, «Подъем!». Мгновенно весь бивуак ожил, но едва горн замолк, когда телефонный аппарат стал издавать резкие звуки. Чешский оператор, до этого веселый и беспечный, взяв трубку, вдруг посерьезнел. Он отвечал только односложно: да, да. Затем он спокойно повесил трубку на ствол дерева, подпиравшего наш болотный «дом», и начал объяснять моему переводчику, лейтенанту Больсару что только что получил сообщение от майора Пишона, который хотел бы видеть меня в своей штаб-квартире, ссылаясь на серьезное положение в Антоновке. Я сел на своего Нерона, и вскоре прибыл в Краевский, где услышал всю удивительную историю, случившуюся в Антоновке.
В стане Союзных войск срочно искались пути выхода из сложившейся сложной ситуации. Майор Пишон с полковником Уордом приходят к выводу о том, что отступление — это единственное правильное решение, чтобы избежать окружения обошедшим их правый фланг противником.
По распоряжению командования Союзных войск отступление должно быть организовано следующим образом: чехи отходят мимо линии британских войск на Краевский. Следом отходят британский и французский батальоны, которые должен прикрывать своим огнем бронепоезд и пулеметная Мидльсекского полка под командованием лейтенанта Кинга.
Уорд с великим сожалением покинул такие прекрасные, по его мнению, позиции.

 

 

 

 

 

 

Категория: Гражданская война | Просмотров: 1924 | Добавил: serhio_deni | Дата: 22.08.2013 | Комментарии (0)

Обход отряда Флегонтова правого фланга Союзных войск и взятие Руновки происходили одновременно с действиями другого обходного отряда под командованием Шевченко. Отряд успешно прошел неширокий, извилистый, трудно проходимый для судов Сунгач и 12 августа вышел на Ханку. Из-за разлива рек, вызванного проливными дождями, не удалось высадить десант южнее Спасска на юго-восточном берегу Ханки. Флотилия была вынуждена пересечь озеро и пристать к берегу в районе Камень-Рыболова, где была радушно встречена местными крестьянами. Шевченко, заняв на всякий случай, удобные позиции для обороны, выслал разведку. Разведчики донесли, что в Астраханке находятся наемные солдаты генерала Хорвата (китайцы) и белогвардейцы из отряда подполковника Орлова (600 сабель, 8 орудий). Красный десант был в скорости обнаружен белыми, и Орлов 16 августа повел наступление на позиции шевченковцев. Конница Орлова пыталась сходу (как говорил Шевченко «на бога, с гиком») смять красные цепи. Построившись в каре, красноармейцы метким шрапнельным, а затем пулеметным огнем обратили белую кавалерию в бегство. Когда же Орлов послал пехоту, то она не заметив засады с флангов, попала под перекрестный огонь. В ходе трехдневного боя белоказаки были полностью уничтожены. Орлов, потеряв около 400 человек, бежал в Гродеково. Отряд Шевченко пополнился несколькими сотнями бойцов за счет местной молодежи.

И хотя обходная группа из-за задержек в пути и перемены места высадки несколько выпала из графика действий фронта, появление красного десанта в тылу союзных войск посеяло среди них настоящую панику. «До каких пор, — в ужасе вопрошали владивостокские газетчики, мусолившие излюбленную тему „германского вмешательства", — союзники будут терпеть, чтобы Германия и Австрия оказывали постоянную помощь большевикам? По озеру Ханка крейсирует настоящий бронекрасный флот, вооруженный новейшими 8; 9 и 11- дюймовыми германскими орудиями. Флот находится под управлением известного морского специалиста Габеннихта. Главнокомандующий красным фронтом Сакович — известный австрийский офицер штаба. Начальник артиллерии красного фронта Шрейбер так же германский специалист».

По Владивостоку, в котором уже началась паника, ходили слухи, что не сегодня-завтра красные, которых насчитывается более 50 тысяч бойцов, от озера Ханка подойдут к городу.
Но в штаб Уссурийского фронта, располагавшегося в то время в селе Успенка, сведения об успешных действиях Шевченко не дошли.

 

 

Продолжение:
Взятие Антоновки

 

 

Категория: Гражданская война | Просмотров: 1710 | Добавил: serhio_deni | Дата: 22.08.2013 | Комментарии (0)

Части Красной Армии тем временем готовились к продвижению вперед. Наступление, по замыслу командования фронтом (вопреки предположениям Уорда), должно было иметь фронтальный характер и развиваться по трем направлениям: вдоль линии железной дороги должна двигаться пехота с бронепоездами, из Ольховки на Комаровку и далее на Духовское должны наступать Иманские батальоны. Интернациональный отряд Караича в составе левой группы Флегонтова имел задачу наступать в направлении Успенка — Степановка — Руновка — Антоновка.
Уссурийский фронт непрерывно получал пополнение. Прибыли две роты из Хабаровска. Из Сучана по таежным тропам пробрался батальон шахтеров. Из освобожденной от белых войск Успенки с 10 по 14 августа в красноармейцы записалось 100 человек.
По воспоминаниям партизана Москвича, вошедший в село Ольховка красногвардейский отряд крестьяне встречали хлебом-солью. Перед собравшимися на площади выступил комиссар отряда. Он рассказал об обстановке в стране и ситуации, складывающейся на Уссурийском фронте, Разъяснил, за что борется Красная гвардия. В конце своего выступления комиссар призвал ольховцев добровольно вступить в ряды революционных войск. Добровольцами записалось 20 жителей Ольховки.
Из Хабаровска на речных пароходах по полноводной из-за разлива Уссури на фронт в район станции Уссури и села Успенка доставлялось оружие, обмундирование, продовольствие.
Чтобы равномерно распределить имевшиеся в наличии пулемёты, было решено на каждый батальон выделить по 3 пулемёта (по одному на роту), оставшиеся пулемёты передавались в находящуюся в резерве латышскую пулемётную роту.
В тылу активно проводилась работа по формированию новых красногвардейских частей. В связи с начавшейся уборкой хлеба семьям ушедших на фронт красногвардейцев выдавались денежные средства.
Продовольствие на фронт поступало в том числе и из реквизированного по постановлению Дальсовнаркома имущества Шмаковского монастыря, в котором имелись запасы в сотни пудов муки, зерна, меда, много скота, свиней и птицы. Правда, монастырские запасы по воспоминаниям А.Флегонтова сначала «прибрало к рукам» окрестное крестьянство, забывшее о «господнем наказании». «…Крестьяне набросились на божьи дары и начали грабить все, включая монашеские рясы, цветные покрывала и даже те церковные вещи, трогать которые считалось великим грехом. Через несколько дней, когда Колунов, назначенный комендантом монастыря, попытался все это отобрать, то оказалось, что уже многое использовалось, крестьянские девушки щеголяли в юбках из ряс. Не отставали и наши красногвардейцы: кистями из риз и хоругвей увесили узды лошадей, покрывалами и рясами накрывали пушки и зарядные ящики и водрузили на них бочки с медом и медовым квасом. Пришлось провести работу, чтобы ликвидировать этот цыганский табор». Об этом эпизоде сохранились воспоминания Постышева, в то время бывшим представителем Центросибири: «Обходя части, мы заметили какие-то огни; подойдя, мы увидели пьяные фигуры красногвардейцев. Одни были одеты в поповские ризы, другие — еще в какие-то хламиды, все были пьяны, балаганили; горели церковные большие свечи, и при их огне играли в карты. Всюду водка, бочонки с медом, у пьяных стариков-бородачей бороды торчали гвоздем, потому что, хватаясь за бороды перепачканными медом руками, они склеивали их. Нас встретили насмешками и бранью. Пришлось послать дисциплинированную часть разогнать их и переарестовать, а окончательно разложившихся заправил расстреляли».
Для наведения порядка Дальсовнарком послал в Шмаковский монастырь специальную комиссию под руководством учительницы Л. З. Колесниковой с целью переписи и учета монастырского имущества. В Шмаковский монастырь был перебазирован из Имана мобилизационный отдел фронта.
Постепенно войска Уссурийского фронта, накапливая силы, готовились для дальнейшего продвижения вперед. 6 августа из станицы Марковская по реке Сунгач тайно отплыла флотилия из 4 пароходов малых размеров, вооруженных шестью легкими пушками, имевших на борту 600 красноармейцев-кавалеристов из уссурийских казаков с пулеметами под командованием Г. Шевченко (начальник флотилии морской офицер В.Радыгин). Командирам пароходов приказано было запастись топливом до отказа. Задачей экспедиции было, выйдя по извилистому и узкому Сунгачу в озеро Ханка, неожиданным ударом со стороны болот юго-западнее Спасска воздействовать на психику противника. Оттуда отряд Шевченко должен был пойти на соединение с левофланговым отрядом Шевчука.
Одновременно на группу Шевченко возлагалась задача воспрепятствовать оперировавшему в Ханкайском районе отряду Орлова и белогвардейцам, находящимся на китайской территории, соединиться с чехословацкими мятежниками, отсекая их от района Спаска.
Из-за того, что до того времени судоходства по Сунгачу за редким исключением практически не было, а озеро Ханка при наличии множества мелей было опасно для судов, неприятель, защищенный со своего левого фланга непроходимыми болотами, не должен был ожидать появления в этом месте красного отряда.
Для того чтобы обезопасить тыл наступающих войск, и откликаясь на просьбу начальника Хулинского уезда, председателю Иманского уездного исполкома Евтихию Рябухе 14 августа пришлось снарядить военную экспедицию в верховья реки Сунгач, где только что прошел отряд Шевченко. В этом месте обосновался большой отряд китайских бандитов-хунхузов, творивших бесчинства на китайской территории и в тоже время угрожавший советским войскам. Для уничтожения хунхузов были направлены несшие брандвахту у города Иман канонерские лодки «Бурят» и «Монгол» под командованием И. Хорошего. Евтихий Рябуха лично возглавил экспедицию по ликвидации банды хунхузов.
Спустя 10 дней, после отправления экспедиции Радыгина и Шевченко приступила к активным боевым действиям левофланговая группа Флегонтова, на которую командованием фронта возлагались основные надежды.
 


Белоказачий отряд атамана Калмыкова.. Ст. Свиягино.


15 августа генерал Дидерихс посетил фронт и сообщилУорду, что Союзный Совет решил поручить командование этим фронтом майору (по другим данным — подполковником контрразведки) Пишону из французского отряда, прибытие которого ожидается на следующий день. После личного осмотра генерал выразил свое удовольствие мдиспозициями Союзных войск и указал, что Уорд должен был бы сохранить командование за собой, а решение, принятое относительно назначения майора Пишона, следовало бы пересмотреть ввиду найденных им изменившихся условий. НоУорд заявил, что пересмотр решения Союзного Совета может задеть французское самолюбие и поставить как Совет, так и командующего в ложное положение. Поэтому он попросил генерала Дидерихса не предпринимать никаких шагов к изменению решения Союзного Совета, и сказал, что он охотно будет служить под начальством майора Пишона или какого-нибудь другого командира, избранного Советом. Британский престиж, заявил полковник, укреплен достаточно хорошо, чтобы стоило заниматься такими пустяками, когда единственный смысл нашего пребывания здесь заключается в помощи нашим друзьям — чехам и русским. Дитерихсв свою очередь возразил, что невозможно позволить, чтобы британский полковник был подчинен французскому майору, и что мое командование необходимо рассматривать как независимое.
Все же Уорд формально передал командование майору Пишону. Пишон попросил Уорда считать себя одинаково ответственным с ним за положение на фронте и предложил время от времени совещаться относительно предполагаемых операций.

 

 


Майор Пишон, побывавший на бивуаке Уорда был официально представлен солдатам и офицерам британского батальона.
Во второй половине дня наблюдателями Союзных войск было отмечено движение войск противника на правом фланге. Пишон заявил Уорду, что он не считает движение красных достаточно важным, чтобы производить какие-либо изменения в диспозиции. В сумерки капитан Стефан, в сопровождении своего адъютанта, подъехал к штаб квартире британцев и сообщил о приближении войск противника к Руновке. Под угрозой становились прикрывавшие правый фланг одиночные позиции, оставшиеся на противоположной стороне реки. Снова Уорду было предложено двинуться вперед, чтобы оказывать помощь, которая может потребоваться в случае обхода неприятелем правого фланга Союзников и отступления чехословацкого батальона за реку.
Уорд согласился, и батальон британцев двинулся вперед, освещаемый вспышками большевистских орудий. Но так как внимание красных артиллеристов было направлено на форпост на Руновке, где занимал позиции Калмыков со своим отрядом, то чехи и британцы были в безопасности. Чехи, всегда предпочитавшие лес как место для оборонительных сооружений, и в этот раз выбрали лес на левом фланге дороги для позиции британцев. Уорд отверг их план, и выбрал позицию около двухсот ярдов перед опушкой леса, в точке, где пересекались дороги на Ольховку и Руновку. Тут же приступили к строительству оборонительных сооружений, зарываясь в землю. Высокая болотная трава, почти полностью закрывала батальон от наблюдательных постов красных. Для непривычных британцев большого труда стоило вести работы, сражаясь с полчищами комаров, против которых у них не было защиты. К рассвету все сооружения были почти завершены, и как отмечал позднее Уорд, — «Это, вероятно, была лучшая система полевых работ до сих пор построенная на этом фронте».
С этих позиций можно было наблюдать предполагаемое продвижение противника за реку и его попытки развернуть войска в зоне действия винтовочного огня. Но благодаря энергичному огню артиллерии и отходу чешского батальона за реку, красные все же оставались полными хозяевами ее правого берега.

 

 

 

 


Но именно в тот момент, по мнению Уорда, появился второй шанс для эффективной борьбы с попыткой противника обойти расположение Союзных войск. Внезапное наступление со стороны излучины реки в северо-восточнее села Комаровка на незащищенные линии вражеских коммуникаций привело бы к полному расстройству планов противника, с дальнейшей перспективой его решительного поражения.
Уорд даже предложил это, но вынужден был признаться, что он двинулся вперед дважды, вопреки указаниям командования, и что в этом случае ему придется выбирать между военно-полевым судом и увольнением. Британцы не могли участвовать в наступлении, хотя и пришли на помощь чехам. Из-за неоднозначности положения Союзников возможность для контрнаступления была упущена.

В своем дневнике полковник упоминает и о действиях вражеской разведки и последующем отступлении союзников: «Вскоре после этого, я имел возможность познакомиться с вражеским лазутчиком. Его передал мне мой офицер связи. Но мы не могли его задержать, так как он имел при себе французский паспорт и владел чешским языком. В последствии я очень жалел, что не пронзил своей пулей его документы, лежавшие в нагрудном кармане. Он бродил по дороге, и мои часовые отогнали его от окопов, но он видел моих людей, укрытых в лесу позади.
На рассвете начался сильный обстрел артиллерии красных. Осколки от разрывов снарядов разносили в щепки деревья. Один из снарядов упал в двадцати метрах от Уорда, в то время, как офицеры только что приступили к завтраку. Земля качнулась, и мощным взрывом находившееся рядом дерево было приподнято на воздух. Только волею случая обошлось без жертв.
Количество посылаемых врагом снарядов, значительная часть которых уходила в лес, говорила о достаточном количестве боеприпасов. Но британцам не чем было ответить. К середине дня, огонь утих.
В темноте обстрел начался снова, но уже на крайнем правом фланге. И слабый ответ из трех небольших горных пушек, что были на казачьем форпосте у Руновки, указывал на то, что нападение будет развиваться в этом направлении.
Неравная дуэль продолжались с перерывами до 2 часов ночи, когда по полевому телефону Уорд получил сообщение, что Руновка оставлена, чехи отошли через фронт, и что казаки Калмыкова отступили, перейдя через реку повыше чехов, и заняли позицию в селе Антоновка. Это означало, что все оборонительные позиции союзников были полностью нарушены, и в скором времени противник появится у передовых линий их обороны».

На самом деле события развивались несколько иначе. Насколько они представлялись Уорду и его союзникам. Руновка была оставлена казаками еще днем. И вечерняя дуэль с артиллерией красных велась ими уже из Антоновки.
А взятие Руновки отрядом Флегонтова произошло снова благодаря обходному маневру. И было это так: к селу имелась единственная проселочная дорога, шедшая из Ольховки. Но разведка с помощью местных жителей нашла обходной маршрут к позициям неприятеля. Чтобы войти в тыл врага по лесной тропе, проходимой только конницей, двинулись кавалерийский отряд в 20 сабель и полубатарея с двумя орудиями под командованием Г. Подлесного. По основной дороге. Со стороны Успенки, направились три роты пехотинцев.
Красные бойцы по узкой, заболоченной тропе, незаметно для противника, почти на руках протащив пушки, подошли вплотную к селу с востока. Целью отряда было отвлечь внимание калмыковцев от действия главных сил, продвигающихся справа. Но все произошло несколько иначе. Вот как об этом вспоминал Г. И. Подлесный: «…В километрах двух от села кончалась полоса болот. До самой околицы, перемежаясь с перелесками, тянулись огороды и пашни. Вернувшиеся из разведки проводник и старый артиллерист отряда Аким Костенко подвели отряд вплотную к селу. В бинокль находящаяся на возвышенности Руновка была видна, как на ладони: у коновязей в каждой ограде стояли оседланные лошади, кое-где группами и в одиночку на траве сидели и лежали казаки. В центре села, возле церкви стояло несколько орудий, повернутых жерлами в сторону дороги, по которой наступали на Руновку основные силы отряда. Было ясно, что белые хорошо приготовились к бою. Где-то впереди располагались пулеметные команды. А по дворам спрятались несколько сот конников…».
Бойцы обходного отряда решились на дерзкие действия — воспользоваться тем, что их никто не ожидал и атаковать белых своими силами. Оставив конницу в лесу на окраине села для прикрытия возможного отхода полубатареи, красные бойцы ворвались артиллерийскими упряжками на возвышенность у околицы, развернули в ручную орудия на прямую наводку и дали несколько залпов шрапнельными снарядами по белоказакам.
В какие-нибудь две-три минуты полубатарея создала невообразимую панику в стане врага, смешав его планы. Белые пустились бежать, не приняв боя. Конница преследовала противника 12 верст до села Антоновка. Пехота, пулеметный взвод и артиллерия тоже не задерживались в Руновке. На закате дня красные уже были в Афанасьевке. После боя Флегонтов вызвал Подлесного:
— Что же ты сдаваться в плен Калмыкову ездил сегодня?
— Никак нет, товарищ Флегонтов!
— А что же ты прямо, как на свадьбе, открыто, с шумом и треском вкатился в Руновку? Ведь я все видел в бинокль с дороги. Что за ухарство?! Не будь казаки такими дураками, они б тебя и всю батарею голыми руками взяли.
— Никак нет, не взяли бы, — оправдывался Подлесный. Но командующему не нужны были оправдания, он улыбнулся и поблагодарил артиллеристов за находчивость и отвагу, крепко пожав руку Григорию Подлескому:
— Правильно поступили!

Успеху войск Уссурийского фронта красных, несомненно, способствовала пассивность левого фланга белых. В течение двух дней после взятия красными Ольховки союзные войска были в состоянии дать хотя бы несколько выстрелов в ответ на большое количество посланных в их сторону артиллерийских снарядов красных. Но затем большевистские артиллеристы своим огнем повредили два орудия, обязанностью которых было недопущение движения противника по железной дороге. И два оставшихся полевых орудия Союзных войск были призваны восполнить этот пробел, в результате чего пехота осталась без артиллерийской защиты. Уорд телеграфировал во командиру крейсера «Суффолк», находившегося на рейде Владивостока еще с весны 1918 года, информируя его о своем критическом положении и попросил его помощи в артиллерии, насколько это было возможно.
Моряки в невероятно короткий промежуток времени оборудовали бронепоезд из бронированных платформ с двумя 12-фунтовыми морскими орудиями и двумя пулеметами, и направили его с максимальной скоростью, чтобы успеть помочь Уорду. Второй подобный поезд с одним шестидюймовым и двумя 12-фунтовым орудиями ишел следом. В помощь морским артиллеристам придавалось небольшое подразделение морской пехоты.
Это позволило двум чешским орудиям быть в состоянии подавлять огонь противника, и давало возможность осуществить прикрытие в случае вынужденного отхода. Появление бронепоездов у Союзников вселило уверенность в их силах, но никак не могло повлиять на исход событий ближайших дней.
После занятия Руновки красные молчали в течение следующего дня, ну, а ночью они начали обстреливать позиции британского батальона из своего нового положения, выбирая в качестве площадки для своих двух батарей холм, на котором стояла церковь, и используя церковную колокольню в качестве наблюдательного пункта.

 

 

 

 


Около 9:30 утра 17 августа бронепоезда красных, выдвинувшись со станции Шмаковка, начали обстрел левого фланга британцев. Но большинство разрывов ложилось в болото, не достигая позиций Союзников. Вскоре подошел бронепоезд британцев и в дуэли с красным бронепоездом морские артиллеристы с «Суффолка» сумели точным попаданием повредить паровой котел на паровозе бронепоезда противника. Бронепоезда красных отошли на станцию Шмаковка.
На британском бронепоезде были так же доставлены на фронт отремонтированные во Владивостоке два чешских орудия, Их перевели на правый фланг, где они начали поединок с двумя батареями противника, находившимися в Руновке.
Артиллерия красных вела активный обстрел шрапнелью позиций французских и британских батальонов. Но она не смогла обнаружить пушки противника, и нанести им хоть какой-либо урон. Ночью при помощи крестьянских подвод орудия Союзных войск поменяли позицию, а утром после взаимного обмена выстрелами с батареей красных одно их орудие было повреждено. Что заставило их так же изменить позицию, и дуэль стала еще более интересной. После умелого маневрирования батарея Союзников оказалась в более выгодных условиях и смогла вести прицельный огонь. Разрывы ложились все ближе и ближе к позициям пехоты противника и, наконец, одним из выстрелов была поражена деревянная колокольня, с которой велась корректировка огня красных. Она загорелась и вскоре обрушилась. Чтобы ввести противника в заблуждение чешские артиллеристы производили четыре выстрела настолько быстро, чтобы убедить противника в том, что против них действуют четыре орудия. Примерно через два часа артиллерийской дуэли батарея красных была измотана, и артиллеристы Флегонтова были вынуждены прекратить противостояние, покинув позиции с двумя орудиями, выведенными из строя.
По мнению Уорда эффективная работа чешских артиллеристов под командованием молодого поручика не позволила левой обходной колоне Флегонтова переправиться через реку в районе Руновки, так как были подавлены прикрывавшие своим огнем это продвижение орудия красных.

Командование Уссурийского фронта красных, проверив боем центр обороны Союзных войск, и найдя его слишком сильным, решило предпринять еще более глубокий обход его правого фланга.
хотя по воспоминаниям Уорда сделать это красные смогли только будучи уверенными в том, что британцы, чехи и французы были прикованы к своим позициям либо из-за недостатка войск или «другой военной нетрудоспособности». Командование красных не могло не заметить, что, не смотря на самые соблазнительные моменты для наступления, союзники не приложили никаких усилий, чтобы двигаться вперед и навязать свои условия борьбы. Что позволило им менее всего беспокоиться за свой правый фланг.
На последнем этапе движения красных из Успенки и Ольховки их фронт растянулся на двадцать три мили вдоль фланга Союзников, имея в своем тылу чуть более ста человек, прикрывавших обозы.
«Если командир этих частей красных, — вспоминал Уорд в 1920-м году, — все еще жив, он, вероятно, он имеет невысокое мнение о способностях своих оппонентов. Но мы были готовы нанести ему смертельный удар в любой момент с того дня, как он занимал Успенку, пока он не пересек реку и продвинулся до Антоновки. Он и его колонны сохранялись только по приказу «политиков в погонах» из Владивостока.

 

 

 

 

 

 

Категория: Гражданская война | Просмотров: 1863 | Добавил: serhio_deni | Дата: 22.08.2013 | Комментарии (0)

9 августа в 6 часов в порт Владивостока прибыл и встал под разгрузку пароход «Андре Лебон», на котором находились два батальона французских колониальных войск (30 офицеров 1400 солдат под командованием подполковника Ж.Пишона, командир батальона — П. Малле).
Из Ханоя — места преждней дислокации пока, на пароходе отплыли:
— 2 роты 9-го колониального пехотного полка (6-я рота — 228 морпехов, командир — лейтенант Дюселей; 8-я рота — 226 морпехов, командир — капитан Схилл, помощник — лейтенант Ривет; в состав этих двух рот, помимо морских пехотинцев, входило 277 тонкинских стрелков (вьетнамцев), обмундированных в тропическую форму. Главным ее признаком были саманные островерхие шляпы — традиционный головной убор вьетнамских крестьян.
— 2 пулемётных взвода этого же полка.
4 августа в Таку (Китай) на этот же пароход дополнительно погрузились:
— 2 роты 16 колониального пехотного полка (8-я рота — 230 морпехов, командир — капитан Фенрштейн, помощники — лейтенанты Фумк и Брауштайн; 11-я рота — 230 морпехов, командир — капитан де Ваукс, помощники — лейтенанты Бассайл и Сегунел), в основном, все выходцы из Эльзаса и Лотарингии;
— 1 рота зуавов из 3-го полка (5-я рота — 202 зуава, командир капитан Паузон, помощники — лейтенант Гадарс и младший лейтенант Джефри).
«Освободители» русского Дальнего Востока от германских военнопленных не забыли прихватить с собой парадную форму: юбки-килты, глэнгерри и проч.). Канадская Северо-западная полиция щеголяла в своих шикарных парадных красных мундирах, зуавы в экзотических фесках, альпийские стрелки в альпийских шляпах с петушиным пером, карабинеры, даже тонкинские стрелки, судя по фото на парадах во Владивостоке, носили свою парадку — красные кушаки, саманные шляпы и т. д.
15 августа из Манилы на судне «Swindler» («Мошенник») прибыл 27-й американский пехотный полк под временным командованием полковника Генри Д. Стайера (53 офицера 3537 солдат). В последствии солдаты и офицеры этого полка дали себе грозное имя «Волкодавы». Несколькими днями позже прибыл 31-й пехотный полк американцев (46 офицеров 1375 солдат). Эти вояки именовали себя «Белые медведи». Американцы были уверены, что им предстоят сражения с вооруженными большевиками австрийскими и немецкими военнопленными.
С начала весны 1918 года английские, французские и американские газеты пестрили сенсационными сообщениями на тему о том, что большевики вооружают «десятки тысяч немецких и австрийских военнопленных в Сибири» для борьбы с чехами. «Нью-Йорк таймс» писала, что в одном только Томске красные снабдили оружием и боеприпасами 60 тыс. немцев.

С разрешения советских властей в Сибирь для проверки правильности этих обвинений выехали капитан Хикс из английской службы разведки, капитан Уэбстер из американской миссии Красного Креста и майор Дрисдэйль — американский военный атташе в Пекине. После тщательного обследования лагерей, длившегося несколько недель, все трое пришли к одному выводу: вооруженных немецких и австрийских пленных в Сибири нет. Приведенные обвинения, как заявили все три офицера, — сплошной вымысел, имеющий целью вовлечь союзников в интервенцию против Советской России. От английской и американской публики скрыли заключения капитана Хикса, капитана Уэбстера и майора Дрисдэйля. Хикс получил строгий приказ вернуться в Лондон, после чего был приставлен помощником к известному британскому разведчику Сиднею Рейли. Доклады Уэбстера и Дрисдэйля государственный департамент США положил под сукно.

Но версия об открытии на Востоке России «второго фронта» войны с Германией и её союзниками устраивала правительство САСШ. «Военные действия в России, — заявлял Вашингтон, — допустимы сейчас лишь для того, чтобы оказать посильную защиту и помощь чехословакам против вооруженных австро-немецких военнопленных, которые нападают на них, а также, чтобы поддержать русских в их стремлении к самоуправлению и самозащите, если сами русские пожелают принять такую помощь».
В частности перегруппировка частей красных на Уссурийском фронте, переход от формирований красной гвардии к красноармейским частям, отмена выборности командиров были восприняты как «замена руководства красного командования на дисциплинированных немецких и австрийских офицеров».
 

Категория: Гражданская война | Просмотров: 1595 | Добавил: serhio_deni | Дата: 22.08.2013 | Комментарии (0)

Поспешное отступление белочехов и калмыковцев вызвало сильную тревогу в империалистических странах. Создавалась реальная угроза чехословацким войскам, действовавшим в Сибири, быть отрезанным от тихоокеанских портов.
22 июля, через пять дней после того, как в государственном департаменте США был составлен «Aide memoire». о необходимости отправки американских войск в Сибирь для содействия эвакуации чешских войск, американский консул в Москве-Де Витт Пуль послал американскому консулу в Омске шифрованную телеграмму такого содержания:
Можете конфиденциально сообщить чехословацким начальникам, что впредь до новых распоряжений союзники рекомендуют им из политических соображений сохранять ныне занимаемые позиции. С другой стороны, не следует мешать нм действовать в связи с военными требованиями обстановки. Желательно, чтобы они в первую очередь добились контроля над Сибирской дорогой, а, кроме того, если эти две задачи совместимы, сохранили контроль над территорией, ныне им подчиненной. Доведите до сведения французских представителей, что французский генеральный консул присоединяется к вышеизложенным указаниям.
2 августа 1918 г. японское правительство, с согласия правительств других союзных держав, опубликовало декларацию о посылке «некоторого количества» войск во Владивосток для «облегчения положения чехословаков, выносящих давление превосходящих сил неприятеля на Уссурийском фронте».
 


В этот же день американский адмирал Найт в своей телеграмме в Вашингтон военно-морскому министру Дэниельсу сообщал: " По сообщению полковника Робертсона, британского военного атташе в Пекине, который только что вернувшийся с Уссурийского фронта, обстановка ухудшилась. Силы противника превосходят силы чехов, и последние отступают на юг. Дороги и мосты, построенные ими за последнее время, будут уничтожены по мере отступления.
800 британских солдат, прибывающих сегодня вечером, надо немедленно направить на фронт, а не оставлять во Владивостоке для его удержания. Неизвестно, когда прибудут французские войска, которые тоже должны направиться на Уссурийский фронт…»
Первый контингент союзных войск — британские солдаты в составе 25-го Собственного герцога Кембриджского Мидльсекского полка прибыли в Приморье из Гонконга и Сингапура ранним утром 3 августа и были торжественно встречены во Владивостокском порту (разукрашенные флагами корабли союзников, батальон белочехов с оркестром, почетный караул с американского крейсера «Суффолк», британский консул М.Бутлер (Ходсон), председатель Владивостокской земской управы).
«Мы пришли, — возвестило английское правительство в своем обращении к русскому народу от 8 августа, — чтобы помочь вам спасти вашу страну от расчленения и разорения, которыми вам угрожает Германия… Мы торжественно заверяем вас, что не оставим себе ни пяди вашей территории. Судьба России в руках русского народа. Он, и только он, может выбрать себе форму правления и разрешить свои социальные проблемы».
5 августа, в то время, когда красными были заняты Шмаковка и Успенка, во Владивостоке состоялось совещание союзного командования, которое заслушало доклад генерала Дитерихса, сделавшего доклад о положении на Даурском и Уссурийском фронтах. По сообщению Дитерихса условия на Даурском фронте были не блестящи, но положение Уссурийского фронта можно было признать критическим; туда требовалась немедленная помощь, без которой командующий фронтом должен был отступать, не имея возможности удержать за собой позиций. Уссурийские силы белых состояли всего из 3.000 плохо вооруженных чехов и казаков. Союзные войска не могли выдерживать дальнейшего напора соединенных сил большевиков. Если произойдет дальнейшее отступление Уссурийского отряда, то оно неизбежным образом будет сопровождаться крупными потерями, как в людях, так и военном материале. Ближайшая позиция может быть расположена севернее Спасска-Приморского, имея на левом фланге в виде прикрытия озеро Ханку, а на правом -болотистую лесистую местность. Если эта позиция не будет удержана, то подвергнется опасности железнодорожный узел в Никольске-Уссурийском, с угрозой перерыва сообщений между войсками, оперирующими по Забайкальской железной дороге и у Иркутска, и Владивостоком.
Вследствие возрастания в течение последнего месяца численности «вооруженных пленных» (так в интервентских кругах было принято называть противостоящую белочехам сторону. прим. авт.), потребуются 3 дивизии, чтобы чехи смогли достигнуть Иркутска.
Совещание определило состав экспедиционного корпуса и обратилось к военному министру Англии с просьбой разрешить использовать в военных действиях батальон 25-го Миддльсекского полка. Командир полка, член британского парламента от лейбористской партии, Джон Уорд, не изъявлял особого желания участвовать в боевых действиях, жалуясь на то, что его полк, принадлежащий к гарнизонным войскам, не приспособлен для несения службы на передовых линиях, что большинство солдат в нем — ограничено годны к воинской службе, что они утомлены службой на других фронтах, а из его распоряжения изъято верховным командованием в Сингапуре около 250 человек перволинейных войск для несения гарнизонной службы в Индии.
И, тем не менее, Лондон дал согласие на отправку половины полка (500 хорошо вооруженных пехотинцев с пулеметной командой из 43 человек) на фронт, но шифром предупредил Уорда, чтобы он берег своих солдат, придерживаясь оборонной тактики в ожидании прибытия 12-й японской дивизии.
6 августа батальон Уорда уже был на станции Свиягино, где полковник выступил с напыщенной речью перед встретившими британцев с оркестром чешскими и белогвардейскими войсками, встретившими британцев по полной программе: с чешским оркестром, церемониальным маршем и речами английских и русских командиров.
Речь Уорда соответствовала полученным им инструкциям и состояла в следующем: «Мы, британцы, вступаем на территорию Святой Руси не как завоеватели, а как друзья. Союзники смотрят на власть большевиков просто как на часть общей германской угрозы, одинаково враждебной британской и русской демократии. Мы пришли для того, чтобы помочь, воскресить и восстановить все устойчивые элементы русской жизни, и если последние примкнут к нам в нашем крестовом походе, мы обещаем, что не прекратим наших усилий, пока наш общий враг не будет окончательно разгромлен».
На следующее утро, 7 августа, Уорд вместе с переводчиком лейтенантом Больсаром посетил Краевский и долго совещался с командующим фронтом капитаном Померанцевым. Полковник лично осмотрел боевую линию на правом фланге, при чем было решено, что он направит туда 243 человека с 4 пулеметами для занятия позиции на угрожаемом пункте правого фланга. Так как полковник Уорд был старше в чине, то Померанцев передал ему командование фронтом, обещав ему при этом свою помощь. В знак особого расположения презентовал британскому полковнику жеребца по кличке «Нерон».
Уорд, стараясь произвести впечатление крупного стратега, тут же приготовил наступательную операцию против левого крыла советских войск.
Используя поступившие с различных направлений фронта разведывательные данные, полковник счел невозможным для противника проведение лобовой атаки по узкому пространству вдоль железнодорожного полотна, так как оно было с обеих сторон окружено непроходимыми болотами. Соответственно необходимо было упредить наступление красных на их левом фланге.
Основные силы в центре фронта красных находились в Шмаковке, В тот же день наблюдателями белых было отмечено перемещение из нее подразделения примерно в 180 человек с тремя пулеметами на пути к Успенке (названой в воспоминаниях Уорда небольшим городом).
После консультации с капитаном Штефаном, командующим чешскими отрядами и атаманом Калмыковым, Уорд решил принять необходимые меры, чтобы уничтожить недавно созданный в Успенке форпост красных. Накануне утром еще по прибытии на фронт Уорда, атаман Калмыков объявил полковнику о своем намерении оставить фронт и совершить обход позиций красных, сделав большой крюк справа, за сопками, и присоединиться к восставшим в тылу советских войск казакам из казачьих поселков близ Имана и Бикина. Уорд заметил, что Калмыков был недоволен отсутствием, каких бы то ни было, до тех пор активных действий на фронте, и поэтому решили сделать рейд в тылу врага по собственному усмотрению. Но когда полковник заявил о своем намерении выбить красных из Успенки, атаман поддержал этот шаг Уорда, и забыл о своей идее, прокомментировав все это характерным для него жестким юмором. Казаки заняли передовые позиции в районе Ольховки, но на следующий день при разведке позиций красных близ Успенки казаки были обнаружены передовыми постами красных и в результате короткой стычки потеряли двух лошадей, два казака были тяжело ранены.
Уорд, пользуясь данными Калмыковской разведки, предложил такую схему наступления: один батальон чешских войск выдвигается из Комаровки к Ольховке, к передовым постам казаков атамана Калмыкова, занимая крайний правый фланг, где они должны были подготовить небольшие укрепленные лагеря. 200 британских пехотинцев с двумя пулеметами первую ночь продвигаются с Краевского к Комаровке.
На следующий день Уорд приказал выслать из Спасска на Краевский отряд в 200 солдат. Они должны были ночным маршем подойти к Комаровке, и занять место частей, ушедших той же ночью к Ольховке. И пока Уорд с передовой группой во время дневной рекогносцировки готовился к наступлению, второй отряд из Камаровки был уже на подходе. Всего на этом направлении фронта должно было находиться 400 солдат британских войск с пулеметной командой в составе сорока трех бойцов с четырьмя «максимами», батальон чешской пехоты около 200 человек, и около 400 конных казаков — в общей сложности около 1000 человек.
Уорд выставил сторожевые посты на двух дорогах, по которым могло подойти подкрепление для противника. Им вменялась задача проводить ночное патрулирование и также внимательное наблюдение за противником в течение дня.
Фактический план операции был очень прост. Собрав все силы у Ольховки, в сумерках занять дороги, ведущие из Шмаковка к Успенке, и от Успенки в монастырь (эта задача ставилась конникам Калмыкова), что сделает невозможным подход подкреплений. Британские войска, совместно с чешским батальоном, продвигаясь с юга, с наступлением темноты занимают позиции возле передовых линий противника на расстоянии винтовочного и пулеметного выстрела. На рассвете открывается ураганный огонь из всех видов оружия. Под прикрытием огня восьми пулеметов пехота бы быстро продвигались на юг фронта в то время как казаки обходят противника с тыла. Уорд считал, что успех этого наступления имел бы решающее политическое и военное значение в Восточной Сибири.
«Я сделал лучшую диспозицию, насколько это возможно в силу полученных от руководства осторожных инструкций, — вспоминал в последствии полковник, — и скоро каждый солдат, британский, чешский или казак, был проникнут стремлением обратить в бегство противника на восток любой ценой. Количество войск, которые я привел к ним на помощь, были ничто по сравнению с влиянием вида бедного, потрепанного и грязного Юнион Джека (британского флага), который развивался над моей штаб-квартирой, и песнями „томми" (британских солдат) ночью у костра в тучах комаров на бивуаке. Эти два фактора вместе изменили настроение и подняли боевой дух у доблестных, но плохо питавшихся и плохо оснащенных чешских солдат».
Но когда план атаки и первого этапа операции был фактически выполнен, возник ряд непредвиденных помех.
Переводчик из британского военного представительства во Владивостоке решил вернуться во Владивосток, когда уже все необходимые меры для атаки были завершены. На половине пути из Никольска-Уссурийского он телеграфировал о намерениях Уорда военному представителю, и в ответ получил жесткие инструкции не проводить наступления. В свою очередь он сообщил об этом на Краевский Уорду. Тот проигнорировал это вмешательство тыловых начальников, но спустя несколько часов, получил четкие указания от политического представителя, что подразделения союзных войск должны стоять на чисто оборонительных позициях, и не продвигаться вперед ни на дюйм. Уорд был вынужден принять инструкции, но категорически был не согласен с этим решением. Так как считал, «невозможным для человека, принимающего подобные решения, каким бы он умным ни был, на расстоянии решать военные проблемы. Только лишь человек на месте может судить о том, что необходимо для достижения той или иной конкретной цели. Политики в погонах, не всегда отличался смелостью, и в этом случае они были очень робкие, впрочем, и наша позиция становилось все хуже день ото дня».
Ночью боевым охранением красных у села Ольховка были захвачены в плен 12 калмыковских разведчиков.
На следующее утро с форпоста союзных войск у Ольховки доложили, что со стороны села Шмаковка движутся две роты пехоты противника при трех орудиях. Уорд наблюдал в бинокль их медленное движение по пыльной дороге. Он знал об их намерениях, и знал также, что он был бессилен предотвратить их.
Красные быстро установили орудие, а на следующий день произвели несколько выстрелов по позициям Калмыкова у Ольховки. После пристрелки они прекратили обстрел. Около 11 вечера вспышки орудий наблюдались и на правом фланге союзных войск, которые продолжалось до полуночи. Это повели наступление части красных из Успенки. В 12.30 по полевому телефону Уорду доложили, что чешский батальон вместе с казаками Калмыкова во время попытки предпринять продвижение вперед, были обстрелян красными из их позиций близ Ольховкии и отступали вместе по дорогам на Комаровку и Руновку. Уорд игнорировал указания Владивостокского начальства не двигаться, приказал британским отрядам в районе полуночи с марша занять позицию, чтобы защитить мосты и прикрывать отход «наших друзей». «Если бы я не выполнил эту простой солдатский долг, — вспоминал полковник, — мы бы поставили себя в смешное положение в глазах наших русских и чешских товарищей. Но хотя я действовал вопреки приказу, я думаю, в данных обстоятельствах я был полностью оправдан в этом».
Чешский батальон отступил за реку у села Комаровка, а казаки Калмыкова заняли новое положение в Руновке, где атаман все еще мог контролировать противника и держать постоянное наблюдение за его продвижением.
Британский полковник не забывал упомянуть в своем дневнике о тяжелых бытовых условиях. В которых ему пришлось оказаться. «Я удалился на свой бивуак среди болотных трав, где в течение двух недель вел постоянную войну против инфицированной воды и миллионов комаров, без транспорта, палаток, противомоскитных сеток, или любого другого обычного оборудования, необходимого для подобной экспедиции. Я признаю, что мое незнание условий, которые нас ожидали в Сибири, было колоссальными, но так же вина в этом была и тех, в чьи обязанности входило ознакомление нас с этой ситуацией.
В Гонконге я предположил, что мы могли бы взять с собой палатки, но предложение было отклонено, наверное, потому, что не было никого, кто знал бы ситуацию, или потому, что они считались совершенно ненужными.
Я робко спросил, должен ли я требовать противомоскитные сетки, и хорошо помню, презрение, с которым начальник штаба ответил на мой вопрос: „Кто-нибудь слышал о комарах в Сибири"?
Но дело в том, что если и есть комары в тропиках, но их размер не позволяет им нанести много вреда, за исключением, как малярия, носителями которой они являются. В Сибири же они принимают форму больших, уродливых крылатых пауков, которые будут сосать вашу кровь через толстое одеяло так же легко, как если бы на вас ничего бы не было. У них есть умение залазить в волоса, и искусывать шею ниже головного убора так, пока образовавшаяся опухоль не позволит из-за боли носить любые головные уборы вообще. В моем случае мои запястья были раздуты на уровне рукавов. Был случай, когда один из солдат проснувшись не смог открыть глаза из-за опухших от укусов век.
Отсутствие какой-либо защиты изнашивали терпение и нервы мужчин, и обстрел большевистскими снарядами были ими приняты в качестве повода для отхода.
Но в этом не было моей вины, она на совести моих начальников, я был направлен во Владивосток для выполнения определенных обязанностей, но по прибытии был сразу был призван совершать другие действия, совершенно иного характера. Я должен был выполнять обязанности войск первой линии с персоналом и оборудованием войск второго сорта — гарнизонных. Но независимо от тех, кто в Лондоне принял такое решение, заведомо зная о характере моего подразделения, я должен был выполнить свой долг. Войска, отправленные на театр военных действий должны либо находиться в стороне или быть готовыми ко всем неожиданностям».

 

 

 

 

Категория: Гражданская война | Просмотров: 1683 | Добавил: serhio_deni | Дата: 22.08.2013 | Комментарии (0)


3 августа начали действие бронепоезда. Их огонь был настолько точен и грозен, что противник оставил позиции на сопке Медвежьей, а 4 августа были выбиты бронепоезда белочехов со станции Шмаковка. Линия фронта продвинулась на 40 км южнее станции Уссури. Инициатива прочно перешла в руки Красной Армии и командование Уссурийским фронтом начало разрабатывать план окончательного разгрома белочехов с выходом за линию Успенка — Шмаковка.

 Штабом фронта были разработаны операции по глубокому обходу противника. Правый его фланг должна обойти группа И.Шевчука, которой была поставлена задача — после занятия Успенки переправиться через Уссури, разгромить базу чехословаков у монахов на пасеке вблизи Крыловки и, двигаясь по таежным деревням: Марьяновка, Озерное, Бельцово, Яковлевка, пополнив свой состав за счет крестьян-бедняков, по Яковлевскому тракту выйти в район Спасска. В этом районе группа Шевчука должна была соединиться с обходящей правый фланг белых группой Г. Шевченко, которая должна была выдвинуться на пароходах по реке Сунгач в район озера Ханка и высадиться юго-западнее Спасска. Одновременно с этим был задуман план еще одного обхода левого фланга противника по пересеченной местности левого берега Уссури. Эту задачу должна была выполнить левая колонна Флегонтова.

 Белочехи, находясь под угрозой обходов, начали отступать, взрывая за собой мосты и железнодорожный путь. Медлить с развитием наступления было нельзя.

 В селах Успенка и Ольховка помимо белочехов размещался прибывший накануне на фронт из Никольска-Уссурийского, получивший боевую задачу 1,5 тысячный Особый казачий отряд во главе с атаманом Калмыковым (кадеты, офицерская сотня и мобилизованные казаки), снабженный артиллерией и пулеметами. Несколько сотен во главе с атаманом находились в Успенке, главные силы белоказаков — в селе Ольховка.

 Считая, что красные не могут взять днем эти деревни, Калмыков, расположивший кавалерию и артиллерию в складках окружавшей Успенку пересеченной местности, тем самым не сосредоточил свои силы в деревне и не занял выгодные высоты.

 Успех взятия Успенки определили удачные действия Хабаровского интернационального отряда Караича, прозванного бойцами Стенькой Разиным.

 Отряд «Разина» состоял из 750 бойцов разной национальности: до сотни венгерских конников несколько десятков китайцев, латыши, чехи, русские горняки и приисковые рабочие из Амурской области (четыре пехотные роты, легкая батарея четырехорудийного состава), эскадрон кавалерии, пулеметная команда из девяти пулеметов, инженерная часть, состоящая из телефонной, телеграфной, саперной и подрывной команд, и санитарный отряд.

 Разведка отряда при помощи местного жителя, красногвардейца Иллариона Ильяшенко, нашла путь в обход застав белоказаков. Утром 5 августа отряд, выдвинувшийся из монастыря к сопке Медвежьей, сумел скрытно преодолеть болото Уссурской пади, а затем выйти на успенские поля в район заимки крестьянина Яроша. От заимки к Успенке тянулся глубокий овраг, по которому и двинулись кавалеристы. При пересечении оврагом дороги, ведущей на станцию Шмаковка, отряд разделился на две группы. Меньшая группа двинулась в сторону села Шмаковка, с задачей выбить окопавшихся там белочехов. Основные же силы отряда, стремясь зайти в тыл успенскому гарнизону белоказаков и белочехов, в свою очередь также разделились на группы. Один отряд пробирался по оврагу, что шел по окраине села, другой, под командованием Василия Стефановича, направился по дороге, идущей прямо в село, с целью отвлечь внимание беляков от первого отряда.

 Наступление на село началось в шесть часов вечера. Пулеметы калмыковцев были сосредоточены на сопке, где располагалась заимка зажиточного крестьянина Попова, прикрывая дорогу из Уссурки, и поэтому фланговый удар и нападение с тыла внесли смятение в ряды успенского гарнизона. Сразу же после красноармейских залпов и дружных криков «Ура!» белоказаки в спешном порядке начали отступать в направлении села Ольховка. Белочехи, видя бегство своих союзников, в панике покинули свои позиции, бросив пулемет, оставив в окопах много боеприпасов, шанцевого инструмента и другого имущества.

 Передовые части калмыковцев во время боя в Успенке потеряли убитыми и ранеными 18 человек и 5 лошадей.

 Батальон Новикова из отряда Караича не выполнил распоряжение об укреплении позиций, а повел самостоятельное наступление на Ольховку. На третьем километре красные бойцы настигли отступавших. В перестрелке было убито трое белочехов. К этому времени белоказаки и белочехи опомнились и пошли в контратаку.

 Обходной отряд Шевчука уже приступил к переправе, но в то время, когда на пароме только успела переправится лишь кавалерия, пехотный батальон, оказавшийся в лощине среди болот, внезапно подвергся ожесточенному огню противника: белочехов, чьи окопы находились на небольших возвышенностях вблизи Ольховки, и успевших спешиться и окопаться белоказаков. Появилось большое количество раненых и убитых. Это вынудило Флегонтова дать приказ Шевчуку прекратить переправу и принять бой всеми находившимися в Успенке отрядами. Благодаря удачной и меткой стрельбе подошедшей на подкрепление к батальону Новикова пулеметной команды Леонова красноармейские части удалось отвести на более выгодные позиции.

 Калмыковцы, расценив этот отход как слабость противника, ночью повели наступление, пытаясь отбить деревню. Но передовые разведывательные части заранее предупредили об этой угрозе. На рассвете началась перестрелка с передовыми частями белых. Они цепью двинулись на позиции красных батальонов по противоположному склону поросшего кустарником увала.

 В десять часов утра полевой караул батальона хабаровских грузчиков Шевчука, несших сторожевое охранение, донес, что со стороны противника заметно движение кавалерии.

 В километре от Успенки в поросшей мелким дубняком и орешником широкой лощине Шевчук организовал засаду.
 Казачий эскадрон спешился и повел наступление в пешем строю. Остальные эскадроны находились в резерве и готовились к кавалерийской атаке.

 Беогвардейская цепь «диких гусар» из офицерской сотни Калмыкова приближалась, не замечая замаскированных в кустах красногвардейцев. Подпустив белоказаков как можно ближе, когда они спустились в ложбину, бойцы Шевчука, открыв с флангов огонь из пулеметов «Максим», бросились на ошеломленного противника в штыковую атаку. Спешенный эскадрон был уничтожен полностью. Эскадрон резерва в панике бросился бежать.

 Тем временем смешанный кавалерийский отряд красных, обогнув правый фланг белоказаков, угрожал им перекрыть пути отхода. Калмыков это учел и начал отводить свои части. Кое-кому удалось уйти, а некоторые калмыковцы, побросав винтовки, прятались в густом орешнике и близлежащем поле ржи. Красные кавалеристы преследовали отступавших до самой Ольховки, по всей дороге находя погоны с буквой «У», срываемые калмыковскими казаками. Как потом выяснилось, красные отрезали две сотни, состоявшие из офицеров и кадетов.

 Бюро печати при Дальсовнаркоме отзываясь о событиях, происходящих на фронте, в своем бюллетене сообщало: «На Уссурийском фронте. По всему Уссурийскому фронту наши войска перешли в наступление. Два доблестных батальона: Хабаровский и Спасский, во главе с товарищем Флегонтовым 31 июля с боем заняли все высоты, прилегающие к переправам у Шмаковского монастыря и у деревни Иннокентьевка. Противник несет большие потери. Настроение войск превосходное. Главнокомандующий Сакович».

 В свою очередь Владивостокские газеты в панике писали: «Австрийские офицеры Сакович и Шрейбер установили на правом берегу Уссури дальнобойные орудия, которые не дали возможности при обороне Каульской сопки развернуться нашим боевым поездам».

 Практически одновременно с выступлением атамана Калмыкова на фронт в тылу Уссурийского фронта активизировались антисоветские силы в Уссурийском казачьем войске. В станице Гленовской 6 -7 августа 1918 г. был созван казаче-крестьянский съезд, руководил которым председатель временного Войскового совета УКВ С. В. Коренев, бывший атаман станицы Сальское. Съезд потребовал прекращения гражданской войны и выдвинул Дальсовнаркому ряд требований, сводящихся к ликвидации советской власти. Для поддержки своих требований и действий против Советов был организован казачий отряд в 300 человек. Одновременно произошло очередное вооруженное выступление и в Бикинском станичном округе. Казаки с помощью железнодорожных служащих захватили бикинский мост, взорвали пути и отрезали фронт от Хабаровска. Восставшие ждали помощи из Маньчжурии. Из Хабаровска против восставших были двинуты 2 отряда с броневиком. Восстание было подавлено, мятежники частью были арестованы, частью бежали в Китай. На состоявшимся в последствии собрании бикинских казаков было решено признать советскую власть и добровольно мобилизовать казаков на ее защиту.
 

 Взятие Каульских высот и бегство противника было поворотным пунктом в военных действиях на Уссурийском фронте. Дальнейшее продвижение войск задерживалось не столько сопротивлением противника, сколько восстановлением железной дороги, разрушенной белочехами, а на левом фланге бездорожьем, так как августовские дожди размыли дороги и реки вышли из берегов. По воспоминаниям Саковича белочехи так стремительно отступали, что не задержались даже у Спасска. Уже у Никольска-Уссурийского их остановили интервентские войска и принудили вернуться обратно. Вот их сводка за 7 августа: " В течение последних двух дней мы потеряли 52 человека убитыми и 120 ранеными. По стратегическим причинам генерал Дитерихс за 48 часов до боя отдал приказ отступать». В газете «Советская власть» за 13 августа сообщалось: «…палачи революции…несут большие потери. На Хабаровском фронте много убитых и раненых. 200 человек белочехов находится под арестом за отказ выступать. В строю осталось 3000».
 
Категория: Гражданская война | Просмотров: 2102 | Добавил: serhio_deni | Дата: 22.02.2013 | Комментарии (0)


В пять часов утра приступили к штурму Каульских высот части центрального направления, где основной удар со стороны деревни Тихменево во фланг белочехов наносил сводный отряд под командованием М. В. Урбановича. Удар наносился не в лоб противнику, а вследствие обхода заболоченной местности наступление разворачивалось по косой линии.

 С другого фланга наступление поддержали чехословацкая, латышская роты и венгры, а так же все шесть броневиков. Огневую поддержку атакующим оказали орудийные расчеты бронепоездов «Номер первый» и «Номер второй».

 Но артиллерийская подготовка, в следствии малоопытности артиллеристов, значительных результатов не дала, и пехоте пришлось штурмовать высоты, надеясь на собственные силы. Укрывшись за каменными брустверами, белочехи открыли ружейный и пулеметный огонь. Сопка со всех сторон была защищена крутыми подъемами, перед сопкой лежала болотистая кочковатая равнина, на которой росли мелкие чахлые кусты. Красноармейцы шли по ней под вражеским обстрелом, не отвечая огнем — неприятель был еще недостижим. Атаку пришлось повторять несколько раз, прежде чем кучке храбрецов удалось овладеть первыми подступами к сопке. Тихо, практически без выстрелов красноармейцы упорно карабкались вверх, цепляясь за кусты и камни, стараясь как можно ближе подойти к неприятелю. Чехи забрасывали их гранатами и расстреливали в упор из пулемётов.

 В самый разгар боя на левом фланге осколками шрапнельного снаряда был смертельно ранен командир сводного отряда М. В. Урбанович. Он лично повел в атаку один из батальонов, состоящий из венгров и латышей, наступавших вдоль полотна железной дороги. Батальон попал под плотный орудийный огонь и потерял больше половины своего состава. Но наступление не остановилось. Командование принял на себя Вацлав Мировский. Красноармейцы с еще большим упорством продвигались вперед, особенно яростно пошли на штурм венгерские интернационалисты. Наконец, отчаянным последним усилием бойцам удалось добраться до гранитных валунов, за которыми сидели белочехи. В ход пошли ручные гранаты и штыки.

 Особенно жаркий бой разгорелся у сопки Круглая — главной и наиболее укрепленной позиции чехов. Подножие горы сплошь было усеяно трупами атакующих. Но красноармейские цепи продолжали упрямо подниматься вверх. Солнце уже перевалило за полдень, а бой все продолжался — чехи держались упорно.

 Во второй половине дня из резерва на левый фланг высот была послана батарея благовещенских анархистов из отряда Пережогина, и отряд А. Пономарёва с лёгкой горной батареей и пулеметами. Артиллеристы сумели, не выдавая себя, пройти по залитому водой болоту, погружаясь по пояс в трясину, занять удобную позицию, быстро развернуться и беглым фланговым огнем в течение двух часов обстреливать тыл противника. Пономарёв, отставив батарею, обстреливающую с болота Каульскую сопку под прикрытием взвода Ивана Москаленко, вывел свой отряд на линию железной дороги и по ней зашел в тыл чехам и без выстрелов повел наступление. Чехи, ожидавшие подкрепления именно с этой стороны, сначала приняли бойцов Пономарева за своих, а когда разобрались, были ошеломлены. Многие начали сдаваться. Часть чехов перешла на сторону красноармейцев.
 

 Успех артиллеристов, подавивших огневые точки и разрушивших укрепления противника, был поддержан атакой пехоты. Не выдержав вторичного штыкового удара, враг бежал в панике с высот. К пяти часам вечера высоты были взяты. Чехи были большей частью перебиты в окопах, а убегающие по болотам кочкам погибали под огнем артиллерии.

 После 12 часового боя чехословаки и белогвардейцы начали отступать по всему фронту. Из-за быстрого течения и высокого подъема воды переправа левофланговой группы затянулась, чехи, потеряв Каульские высоты, начали быстро отступать, взрывая за собой мосты на железной дороге. Именно эти причины, по мнению бывшего главкома Саковича послужили тому, что красным частям не удалось развить энергичное преследование противника. Тем не менее, Советские войска успешно продвигались вперед. Сакович так в последствии оценивал эти события: " Каульская победа окрылила весь фронт и Дальний Восток. Все поражались такой удачей в сражении с регулярными войсками наемников».
 
Категория: Гражданская война | Просмотров: 3397 | Добавил: serhio_deni | Дата: 22.02.2013 | Комментарии (0)

31 июля Краснознаменный Дальневосточный военный округ традиционно отмечает день своего рождения. И мало кому из дальневосточников известно, что этот праздник защитников дальневосточных рубежей нашей Родины связан с событиями 90-летней давности, произошедшими на территории Кировского района.

После произошедшего во Владивостоке 29 июня 1918 года вооруженного выступления частей чехословацкого корпуса отряды красной гвардии с боями отступили до Никольска-Уссурийского, в районе которого к белочехам присоединились белоказачьи части атамана Калмыкова, до той поры девствовавшиев районе Гродеково. Никольск-Уссурийский удержать не удалось и после трех дней ожесточенных боев красным частям пришлось отойти к городу Спасску-Приморскому. После чего был образован Уссурийский фронт, который возглавил прибывший из Хабаровска Владимир Сакович, бывший штабс-капитан российской императорской армии, а на тот момент, член военного Совета Дальсовнаркома.

 В район новых оборонительных позиций на Хвалынских высотах начали прибывать отряды красной гвардии из Хабаровска, Благовещенска. Активно шла запись в добровольцы в волостях северного Приморья. Из села Успенка (ныне п. Кировский) на фронт ушел отряд под командованием бывшего фронтовика Александрова численностью около ста бойцов.

 Командующий Уссурийским фронтом В.В.СаковичВ результате трехдневных боев за Хвалынских высоты красные отбили все атаки противника, но по стратегическим соображениям им снова пришлось отступить.

 После 20 июля 1918 года отряды красной гвардии расположились на более выгодных позициях в районе станции Уссури и поселка Медведицкий (станция Уссури — ныне станция Лесозаводск, а главная улица бывшего казачьего поселка Медведевский — сейчас улица 9 января Лесозаводска).

 Вот, что писал о событиях того периода командующий фронтом В.Сакович: «Новые позиции, занятые нами на правом берегу широкой и быстротечной Уссури, были весьма выгодны. Река на протяжении восьми верст текла перпендикулярно железной дороге, а далее на восточной стороне, у левого нашего фланга, круто поворачивала к югу… Наш берег гористый, покрытый рощами и селениями. Местность по другую сторону — громадные болота, простирающиеся на пятнадцать верст перед нашим фронтом до впереди лежащих Каульских высот. Эти высоты тянулись цепью от разъезда Кауль до реки Уссури, несколько не доходя до нее. За ними опять простирались на много верст еле проходимые кочковатые болота без единого куста. Я умышленно не занимал передовыми частями Каульские высоты, предвидя, как трудно будет отступать в случае неудачи под губительным огнем по этим ужасным кочковатым болотам. Эту честь я предоставил противнику. К сожалению ст. Уссури и казачья станица Донская располагались на левом берегу реки. Приходилось выставлять перед ними значительные заслоны для охранения железнодорожного моста через Уссури, так как масса военного груза находилась в поездах».
 Основные силы фронта расположились на высоте правого берега Уссури, в районе железнодорожного моста. Попытки противника прорваться к нему или обойти позиции потерпели неудачу. На фронте наступило временное затишье.

 Полевой штаб фронта, возглавляемый заместителем председателя Дальсовнаркома Григорием Кальмановичем находился в г. Имане. Там же разместился мобилизационный отдел под руководством М. Рабизо, формировавший из прибывающих добровольцев новые отряды. Мобилизационным отделом был так же сформирован отдельный батальон из старых фронтовиков, отличающихся большим знанием военного дела. Из членов ВКП (б) и активистов были организованы специальные мобилизационные отряды, занимавшиеся формированием в селах уезда групп добровольцев с последующей отправкой их на формирование и обучение в Иман.

 Очень хорошо себя проявил в этот период начальник передвижения войск А. К. Чумак. Его распорядительность, железная энергия и знание дела помогли в труднейших условиях обслуживать фронт.

 Командование правым флангом фронта было поручено Гавриилу Шевченко, левым — бывшему учителю, командиру Хабаровского батальона Алексею Флегонтову. Центром командовал бывший солдат, председатель Никольск-Уссурийского Совета солдатских депутатов Владимир Зубарев. Полевой политотдел штаба фронта возглавил комиссар фронта, член Дальсовнаркома М. И. Тайшин. Остальной состав штаба фронта выглядел так: отдел боевого снабжения — Г. С. Драгошевский, руководитель чрезвычайной следственной комиссии по борьбе с контрреволюцией — А. С. Беликов, начальник продовольственного снабжения фронта — Данилов-Федоровский, начальник связи — Циок, военный комиссар фронта Дионисий Антонович Носок-Турский, начальник разведки М. Цупик. Была так же налажена санитарная служба фронта: главный врач фронта Гинстон, начальник санитарного поезда врач Львов, перевязочные отряды под руководством врачей Л. Д. Гелен и О. Д. Соловьевой, фельдшера Якова Минеева.

 Практически не выезжал с места боев, прибывший на фронт еще 12 июля председатель Дальсовнаркома Александр Краснощеков, он проводил в пребывающих на фронт красногвардейских частях митинги и собрания по разъяснению текущей обстановки. Для агитационных целей был оборудован специальный поезд, в котором роль агитаторов выполняли бывшие учителя. Активно работало бюро печати Дальсовнаркома, возглавляемое А. Н. Геласимовой.

 На Уссурийской железной дороге был создан ревком, во главе с техником И.Стручковым и учителем П. А. Яньковым, задачей ревкома была организация охраны и бесперебойной перевозки военных грузов и войск на Уссурийский фронт из Хабаровска и Благовещенска.

 По призыву Дальсовнаркома и Штаба фронта на фронт прибыло много уссурийских казаков со своими лошадьми и оружием. Из них была сформирована конная бригада (4 сотни), вооруженная шашками, пиками и карабинами. Во главе казаков были поставлены казаки Я. В. Подойницын и. С. Скударный. Комиссар бригады член Дальсовнаркома Г. С. Медведев. Красные чехословацкие отряды, хорошо зарекомендовавшие себя на Гродековском фронте и в боях за Никольск-Уссурийский, были сведены в две стрелковые роты (1 тысяча бойцов) под командованием бывшего майора австро-венгерской армии Вацлава Мировского.

 БелочехиФронт получил пополнение в виде пришедшего из Благовещенска отряда Амурской флотилии в составе 90 человек с орудиями и пулеметами; коммунистического отряда из Амурской области; отряда в 400 человек анархиста Пережегина со станции Могочи. Всего из Амурской области по призыву Амурского комитета большевиков на Уссурийский фронт выехало 3 тысячи бойцов со своим оружием и продовольствием. Их Хабаровска на фронт прибыл Интернациональный отряд, в количестве 750 штыков и сабель, состоящий из русских, сербов, латышей, венгров, китайцев под командованием бывшего сербского морского фельдшера Караича («Стеньки Разина»), (начальник штаба Коваль). Из Имана подошли 2-й Иманский батальон А.Пономарева и отряд А. Татаринцева.

 Как вспоминал В. Сакович, некоторые отряды, отличавшиеся налетом анархизма, пришедшие со своими орудиями, пулеметами и прочим военным имуществом «…имели склонность удерживать у себя возможно больше пулеметов, кухонь, тогда как у соседних отрядов их вообще не было. Все это пришлось сгладить, подравнять, взять на учет. Все отряды реорганизовывались в роты, батальоны, снабжались равномерно вооружением, кухнями и обозами».

 Находящаяся в районе манна флотилия речных судов под командованием лейтенанта В. Радыгина была усилена присланными в район боев из Хабаровска и Благовещенска для связи и снабжения фронта судами, и представляла теперь внушительную группировку: броненосные канонерки «Бурят», «Монгол», «Смерч», посыльное судно бронекатер «Копье» и 9 вспомогательных судов («Адмирал Макаров», «Линевич», «Василий» и др.).

 Из Благовещенска, Хабаровска и крепости Николаевска-на-Амуре на фронт доставлялись старые трех — четырехдюймовые орудия образца 1877 года, а также шестидюймовые пушки, весившие 190 пудов. Они хотя и устарели от малой скорострельности, но, обладая сравнительно большой дальнобойностью (8,5 версты) и крупным калибром и будучи в большем числе могли наносить ощутимые поражения противнику. Несомненным преимуществом было и то, что к орудиям было много снарядов. Тяжелые шестидюймовые пушки были водружены рабочими Хабаровского арсенала и рабочими депо Амурской и Уссурийской железных дорог на американские металлические платформы, закреплены компрессорами — получились броневики. Они формировались под командой Е.Ярошенко, А.Коваля. Впоследствии огонь этих орудий вводил в заблуждение противника: тяжелые гулко рвущиеся снаряды, выпускаемые из них, поднимали большие столбы земли, подавляя психику белочехов, которые принимали пушки красных за 11-милиметровые орудия, якобы присланные из Германии.

 Центральный комитет Амурской флотилии по распоряжению Дальневосточного краевого штаба приступил к формированию 2-х бронепоездов, для которых решено было снять вооружение с канонерской лодки «Монгол». Команда канонерской лодки (двадцать человек) «не желая отдавать оружие в чужие руки», в полном составе перешла на бронепоезд.
«Монгол» перешел к арсенальской ветке в Хабаровске, куда подогнали две угольные металлические платформы. На каждую платформу поставили по одному 75-мм орудию и по два пулемета. Сюда же доставили два паровоза и две теплушки. Бронирование платформ было выполнено в виде вторых бортов из досок, с заполнением межбортового пространства речной галькой.

 В состав дивизиона входили также ручные дрезины, закрытые листовым железом, названные «Черепахами».
 Со всех интендантских складов на фронт доставлялись пулеметы, винтовки, и даже охотничьи берданки.

 Со времени первых боев на фронте численность его бойцов от 3 тысяч возросла до 8 — 10 тысяч штыков и сабель, а к концу июля она уже составляла 14 тысяч красноармейцев при 20 орудиях и 4 бронепоездах. Две трети численности состава бойцов составляли крестьяне и казаки.
 

 Из прибывших на фронт разрозненных частей были сформированы 1-й и 2-й Хабаровские, Владивостокский, Спасский, Благовещенский, Иманский батальоны.

 Новый главнокомандующий сумел неплохо организовать оборону. Саковичу удалось провести удачный маневр, перегруппировав силы фронта. И хотя станица Донская и станция Уссури, занятые красными, были на левом берегу, но правый высокий и лесистый берег давал Красной армии неоспоримое преимущество. Простиравшаяся на юг 15-верстная заболоченная низина в условиях предстоящего половодья могла служить серьезным препятствием продвижению войск. Учтя то, что Уссури, вследствие разлива, трудна для переправы противнику, Сакович рискнул ввести его в заблуждение численностью противостоящих ему сил. Он стал разбрасывать армию, по мере её пополнения, на значительном протяжении по крутым берегам реки. Всю артиллерию фронта, включая трехдюймовые скорострельные полевые пушки и две 42-милимитровые гаубицы, расставил скрытно в разных местах. Артиллерии, которая к тому времени была доведена до 80 орудий, командующий фронтом придавал особое значение, так как она могла основательно действовать на психику противника. Для этого несколько батарей были расставлены на изломе реки, параллельно железной дороге, чтобы при подходе неприятельских броневиков можно было их обстреливать во фланг на значительном протяжении. (В последствии стало ясно, что маневр Саковича удался: противник ошибочно исчислял войска Уссурийского фронта в 50 тысяч — более чем втрое больше реального количества).

 Сакович предполагая, что белочехи не рискнут повести наступление на позиции красных в лоб, ожидал их обходного маневра. Наиболее возможным из путей обхода могла по его предположению могла быть ночная переправа через реку у Шмаковского монастыря и дальнейшее движение по хребтам сопок в дальний обход к Иману. Избегая такого развития событий, командующий фронтом заблаговременно выслал кавалерийскую разведку под командой Скударного к ожидаемому месту переправы.

 Предположения Саковича подтвердились. В 20-х числах июля белочехи переправились через Уссури и попытались закрепиться на высотах у села Глазовка, но, получив отпор от красных казаков, заняли позиции на Каульских высотах и на сопках, прилегающих к Шмаковскому монастырю, расположенных на левом берегу.

 Все дальнейшие попытки чехословаков и белых, засевших в этом районе с артиллерией, осуществить переправу и обойти красных увенчались неудачами, так же как не привели ни к чему их попытки бомбардировать фронтальные позиции. «Но артиллерийская канонада врага вызывала немалое смятение в нашем центре,- вспоминал Сакович, — на железнодорожных путях, где у нас сосредоточились поезда с военными грузами…».

 На время обстановка стабилизировалась. Для того чтобы выяснить стратегическую ситуацию председатель Дальсовнаркома А.Краснощеков вместе с главкомом В.Саковичем, командующим центральной группой Владимиром Зубаревым и разведчиками выехал на бронепоезде к Каульским высотам. По данным разведки эти невысокие сопки, господствовавшие над линией железной дороги, к этому времени были сильно укреплены: окопы нормального профиля, пулеметные и орудийные гнезда.

 На подходе к высотам в 4 верстах от своего фронта бронепоезд с Краснощековым и Саковичем подорвался на мине. Взрывом искорежило паровоз, один боец был убит, группа командиров вылетела с высокого броневика на землю. Тут же с чехословацких броневиков, находившихся на ст. Шмаковка противник открыл по составу сильный орудийный огонь. Как вспоминал Сакович, председателю Дальсовнаркома, командующему фронтом и их подчиненным пришлось бежать несколько верст до разъезда: «…чехи засыпали нас снарядами, но не догадались выслать вдогонку кавалеристов…». На разъезде Кауль командующий фронтом затребовал по телефону поезд для возвращения.

 Брать сильно укрепленные высоты прямой атакой в лоб по болотистой, кочковатой местности было очень затруднительно, и командование фронта, исходя из природных условий и сложившейся обстановки, разработало не плохой план решительного контрнаступления. Армия после реорганизации была поделена на группы. Согласно отданной Саковичем диспозиции, левой обходной колоне (2 батальона, располагавшиеся в районе сел Кабарга и Тараща, в составе 3 тысяч бойцов, 8 полевых скорострельных пушек, 16 пулеметов, командующий А. К. Флегонтов) ставилась задача — форсировать реку Уссури, пройти её левым берегом, захватив при этом контролирующие довольно большую территорию высоты Шмаковского монастыря, зайти глубоко в тыл Каульской позиции противника, и угрожать охватом его правого фланга, устрашая артиллерийским огнем. В случае успеха двигаться на юг, занимая населенные пункты и продолжая угрожать его правому флангу. В распоряжении колонны находилась конная бригада казаков Медведева и Скударного, Хабаровский интернациональный отряд Караича, 4-й Хабаровский отдельный батальон Шевчука.

 Центральная группа во главе с В. Зубаревым и С. Гуровым крепила оборону правого берега Уссури. Для наступления на занятые белочехами Каульские высоты выделялся отряд силой в 4000 человек при 8-ми скорострельных пушках и 4-х полевых мортирах под командованием Урбановича. Отряд должен был в ночь на 1 августа скрытно пройти по правому берегу Уссури к деревне Тихменево, расположенной на линии Каульских высот, и оттуда повести фланговое наступление. Одновременно по линии железной дороги поведут наступление 6 броневиков с отрядом пехоты (группа Никитина).

 Наступательные действия были назначены на 31 июля. Отряд Флегонтова, в составе двух батальонов, направленный в район деревень Кабарга и Тараща, на рассвете неожиданно столкнулся с белочехами, скрытно переправившимися через Уссури с помощью монахов Шмаковского монастыря. Выдала их собственная разведка, которая натолкнулась на шедший в авангарде 4-й Хабаровский батальон. Вот как об этом вспоминал бывший командующий этим батальоном И. П. Шевчук: «Шли напряженно и тихо. Приказываю ускорить шаг…
Из-за сопок показалась деревня. Это Глазовка. Шмаковский монастырь — в десяти километрах, на противоположном берегу реки. Узнал у крестьян, что паром для переправы находится в пяти километрах выше монастыря (у Тихменево). Впереди раскинулся покрытый лесом десятиверстный горный хребет. С артиллерией дальше двигаться не возможно. Надо найти переправочные средства. Посылаю разведку в деревню Тихменево. Через час доносят: чехи переправились на правый берег, и обходят наш правый фланг.

 Было ясно: надо немедленно ликвидировать противника, идущего в обход. Находиться у подошвы горы под пятой неприятеля было слишком рискованно, и мы решили овладеть горным хребтом. Собрал совещание начальствующего состава, решил артиллерию оставить в Глазовке, пулеметы взять на вьюки, пройти хребет по горной тропинке.

 Бойцы не спрашивают меня, какие силы у противника, а интересуются только одним — где, далеко ли находится он, когда будем бить чехов.

 Проводник вел нас через седловину хребта по тропе, заросшей колючим репейником и густой высокой травой. Шли, соблюдая меры предосторожности: разведка, дозоры, конная застава батальона Караича. Следовали на сокращенной дистанции.

 Колючая трава царапает руки, лицо. Извилистая тропинка то подымается вверх, то опускается в котловину. Колонна растянулась. Я прислушиваюсь к каждому шороху впереди. Прошли километра три. Вдруг слышу раздавшуюся внезапно орудийную стрельбу и треск пулеметов. Я догадался, что чехи наступали на нас, но разошлись со своим авангардом и вступили в бой с главной колонной. Подаю команду:
 -Направо развернись! К бою!

 Тороплюсь развернуться в боевой порядок и быстрее занять хребет, отрезать противнику путь отступления. Иначе в большом густом лесу можно растерять людей. Высылаю вперед разведку. Она идет шагах в пятнадцати от меня, сзади за мной движутся цепи бойцов, ломая ногами густой репейник. Чтобы люди не растерялись и знали направление, громко даю команду:
 -За мной! Вперед! Прямо!

 Слова команды услышали чехи. Им показалось, что вся тайга заполнена войсками.
 Послышался топот, испуганные крики людей. Я вскочил на хребет. Чехи бросились бежать, протаптывая для нас дорогу. Послал разведку в Глазовку узнать, в чем дело, каковы результаты боя. Разведка нашла в Глазовке командира оставленной батареи, который, увидев, что, чехи повели наступление, отстреливался картечью. Чехи, когда услышали у себя в тылу команды, подумали, что их отрезают, и пустились бежать.

 Посылаю вторую разведку для розыска главной колоны противника. Её нашли в шести километрах от Глазовки. Оказывается, комбат, услышав артиллерийскую, пулемётную и ружейную стрельбу справа от своего батальона, вообразил, что на него идет, по крайней мере, дивизия красных, и отступил, забыв об авангарде и батарее, оставленной у Глазовки.

 Я ждал часа три, до восстановления связи. Неповоротливость в тот день дорого стоила нам. Мы упустили момент, чтобы целиком взять чешский отряд.

 Наконец батальон Караича появился. Я с авангардом снова двинулся по тропинке через перевал. Чехи зная, что их будут преследовать, засели в котловине на самой верхушке хребта. Подпустив нас метров на сто, они открыли сильный пулеметный огонь. Захватить их теперь было трудно».

 Вот как вспоминал об этом командующий левой группой Флегонтов: «По выстрелам, которые раздавались в различных местах, и по тому числу людей, которое нам удалось выяснить, у неприятеля было не меньше полка пехоты и несколько пулеметов. У нас же всего было два батальона и конная разведка красных казаков.

 Подойдя вплотную к скалам и обезопасив себя тем самым, мы с Шевчуком решили хитростью взять скалы. Уговорились, что я и Шевчук будем командовать будто бы полками, т. е. подавать команду: «полк!», наши ротные — команду: «батальон!», а взводные: «рота!».

 Вспоминает Шевчук: «Быстро созревает план. Даю приказание командиру роты Молчанову рассыпаться в цепь и оставаться на месте, поддерживая редкий огонь. Это для того, чтобы создать впечатление у противника, будто весь батальон находится на месте. Пушкину приказал пройти под откосом хребта справа, а Старкову обойти хребет слева и внезапно, без единого выстрела броситься со своими ротами в атаку с тыла. Все одновременно отправились выполнять трудную задачу.

 Вскоре наши части оцепили котловину на верхушке хребта и с криком „ура!" обрушились на чехов. Грузчики, как кошки карабкались по скалам, выбивали штыками чехов, которые кубарем покатились под откос к реке, оставив два пулемета, много винтовок, патронов, убитых и раненных.

 Застигнутый врасплох противник в панике бежал к парому. Мы установили два станковых пулемёта, и окрыли огонь. Чехи оказались в безвыходном положении и бросились вплавь по Уссури…».

 Спасаясь от преследования, чехи, сожгли переправу, и, переправившись через Уссури, оставили паром на левом берегу, после чего перерубили его канаты.

 Приближалась ночь, и отряд Флегонтова не смог развить успех: необходимо было найти средства для переправы через разлившуюся после проливных дождей реку, да и бойцы были измотаны боем и долгим переходом. Была дана команда расположиться на ночлег. К этому времени Штаб фронта прислал для подкрепления левофланговой группы эскадрон красных казаков и два батальона пехоты.

 Группа добровольцев: казаки под командованием Якова Подойницына и комиссара Георгия Медведева, а так же рота интернационалистов из батальона Караича, поздней ночью форсировав реку, без шума захватила паром через Уссури, и повела наступление на спящий монастырский поселок. За ними последовали остальные, используя для переправы собранные тут же по всем окрестным деревням лодки, связанные из бревен плоты, а также несколько находившихся в Глазовке стареньких катеров, присланных накануне со станицы Медведевская. Кавалерия пустилась вплавь, а пехота переправлялась, держась за хвосты лошадей.

 Переправа прошла беспрепятственно. Застигнутый врасплох противник, не ожидавший ночного боя, уже после того, как бой завязался в самом монастыре, обрушил с высот на переправу шквал огня.

 Вот как об этом бое вспоминал один из бывших бойцов Уссурийского фронта, находившийся в основной колонне сводного отряда: «На исходе июльский день, жара. На окраине села Медведицкое выстроились роты Хабаровского и Спасского батальонов Уссурийского фронта. Бойцы вооружены винтовками, гранатами, стоят две подводы с пулеметами, санитарный фургон, возле которого суетится неутомимая Шура Дуневская (впоследствии жена Флеготова). Роты обходит командующий фронтом В. В. Сакович в сопровождении, возглавляющего сводный отряд А. К. Флегонтова. Короткая напутственная речь командующего. Нужно сбить противника, закрепившегося на высотах, прилегающих к Шмаковскому монастырю. Завтра общее наступление по всему фронту.
„Шагом марш", — послышалась впереди команда. Село осталось позади.

 Красноармейцы уходят с некоторым облегчением. Все же лучше наступать, чем сидеть в обороне под непрерывным обстрелом с неприятельского бронепоезда, курсирующего между ст. Уссури и разъездом Кауль.

 Вдоль колонны на рысях прошел взвод казаков — красногвардейцев под командованием Я. Подойницина, в воздухе долго стояла пыль и запах конского пота.

 Солнце склонилось к горизонту. В воздухе словно повисла тревога.

 Завтра будет бой. Об этом напоминало все. Тяжело шагали бойцы по выбоинам проселочной дороги. Шли молча. Надвигалась ночь. Нет-нет, да и звякнет оружие. Позади санитарная повозка. На повороте в колонну влилась повозка с боеприпасами и орудийная батарея под командой И. Хаврука и Г. Подлесского. „Соблюдать тишину", — передал связной. В лесу уже стояла ночь. Объявлен привал. Красногвардейцы располагаются в лощине. Короткий отдых и снова вперед.

 Часов около двух колонны выходят из леса и спускаются в равнину. Справа — река Уссури, от нее тянет прохладой, слева — сопки. Небо посветлело. По колонне пробежала волна беспокойства. Связной сообщил, что конники-красногвардейцы без шума захватили паром. Быстрая переправа.

 Иван ШевчукВпереди раздается несколько выстрелов и крики команд. Некоторое замешательство, колонна останавливается, но ее уже подгоняют резкие слова команды: „Вперед, вперед!". „Это Флегонтов",- облегченно вздыхают бойцы.

 Колонна идет ускоренным маршем. Впереди наткнулись на какие-то патрули. Снова вспыхивает перестрелка, но уже более ожесточенная. Роты сворачивают на узкие улицы монастырского поселка, разворачиваются вправо и влево, в цепь. Далеко впереди видны разноцветные огоньки. Это Хабаровский батальон Шевчука ввязался в бой, слышны крики „ура!". Пули низко летят над головой. Поселок кончается. Заросли кустарников. Наконец белые и чехи. На них русская военная форма. Бойцы уже добрались до окопов белых и бросаются на штурм. Прорыв в линии укрепления расширяется. Из окопов по всему склону вылезают белогвардейцы и в панике бегут в направлении на Успенку.

 Красногвардейцы занимают окопы, поворачивают отбитые у врага орудия. Теперь они под обстрелом будут держать подступы к Шмаковскому монастырю с юга. У бойцов радостно блестят глаза. Началось изгнание врага. Противник в панике бежит. Комиссар Г. Медведев поздравляет бойцов».
 Не смотря на наступательный порыв красных, белочехи сумели оторваться от преследования и занять новые позиции на высотах около Успенки. Здесь им на помощь пришел отряд атамана Калмыкова.
 
Продолжение:
 
Категория: Гражданская война | Просмотров: 3632 | Добавил: serhio_deni | Дата: 22.02.2013 | Комментарии (0)


  Погода в п.Кировский
  Новые объявления
  Новые комментарии
  Статистика
  Кировский-ДВ рекомендует